Реинкарнация

Не прошло и дня с момента встречи Луны и Айрис, как принцесса дала о себе знать. Утро выдалось тихим, с лёгким ветерком и запахом росы, когда Ари — так звали её братья — вышла за порог своего скромного дома и застыла. Прямо у входа стоял новенький мольберт — ровный, устойчивый, с гладкой деревянной рамой. Рядом — аккуратно сложенные баночки с краской. В таких красках не было ни примесей, ни вредных паров — в отличие от тех, что девушка обычно варила сама, рискуя и здоровьем, и терпением. Её старый мольберт, весь в пятнах, с расшатанной опорой, теперь казался уродцем рядом с этим чудом. Айрис не сразу решилась подойти. Казалось, если она сделает шаг — всё исчезнет, как мираж. Но подарки были настоящие. И между ними — записка, аккуратно сложенная пополам. «Не бойся быть собой.» Всего четыре слова, но они будто согрели изнутри. Лёгкий запах свежих духов витал над бумагой, и Ари, вдохнув аромат, сразу узнала этот оттенок — свежий, тёплый, с нотками жасмина. Запах, который остался в памяти после утреннего солнца, падающего на платье принцессы. Имя отправителя не стояло. Но оно и не требовалось.

***

— Сестрёнка, только не говори, что ты всерьёз собираешься отправить ей это? — с лёгкой насмешкой и приподнятой бровью спросила Мирцелла, наблюдая, как Луна аккуратно запечатывает конверт, предварительно сбрызнув его своими любимыми духами. — Я не собираюсь, — с нажимом произнесла Луна, — я уже отправила. Мирцелла лишь хмыкнула, но взгляда с сестры не сводила. Та продолжала, словно размышляя вслух: — Эта девочка заслуживает куда большего, чем просто краски и мольберт. Но, возможно, именно этого сейчас достаточно, чтобы сделать её хотя бы немного счастливее. — И что тебе с этого? — не удержалась Мирцелла, уже зная ответ, но всё же надеясь услышать нечто иное. — Я принцесса, — спокойно ответила Луна. — Забота о благополучии подданных — моя обязанность. Слова звучали достойно, по-королевски. Но Мирцелла знала сестру слишком хорошо, чтобы поверить, что дело лишь в долге. Луна не солгала — просто не сказала всей правды. Прошла неделя. Ответа не было. Ни письма, ни появления у ворот замка. Луна пыталась скрыть разочарование, но каждый день всё дольше задерживалась у окна. И вот однажды, не вытерпев: — Подготовьте карету, — приказала она служанке. — Я собираюсь проехать по городу. Это было в её привычках — устраивать объезды. Народ обожал свою принцессу. Она появлялась в бедных кварталах без лишнего пафоса, могла принести корзины с едой, взять под руку дрожащего музыканта и вывести его к праздничной сцене на королевском дворе. Она не просто раздавала хлеб — она дарила шанс. И именно сегодня, пусть под предлогом рутинного объезда, Луна собиралась ещё кое-кого найти.       И вот наконец, когда подали карету, Луна вышла из замка. На ней было простое, но со вкусом сшитое платье — далеко не то, что ожидаешь увидеть на принцессе. Карета тоже ничем не выделялась — тёмное дерево, минимум украшений, лишь герб на дверце выдавал принадлежность к короне. Всё это делалось не ради маскировки, нет — Луна просто не любила излишнюю помпезность. И пусть все знали, кто она, так ей было проще быть ближе к людям. Сегодня она собиралась вновь навестить приют для сирот — тот самый, что построила бездетная пожилая пара на все свои сбережения. Луна помогала им продуктами и деньгами, но главное — вниманием. Детей там было немного, но с каждым месяцем — всё больше. Войны плодили сирот, а сироты — уличные банды. Но с появлением приюта краж стало меньше. Даже те, кто не остался жить, часто возвращались — поесть, погреться, услышать добрые слова. Луна верила: даже один тёплый ужин может изменить чью-то судьбу. Карета только выехала за ворота и проехала пару кварталов, как резкий крик разрезал утреннюю тишину. — Стойте! — приказала Луна, и карета остановилась. Она отодвинула тонкую шторку. На узкой улочке пятеро парней окружили кого-то, чью фигуру пока скрывали их спины. Судя по голосам, спор был не просто о деньгах — это была угроза. — Отдавай деньги, глупая девчонка, — рявкнул один из них, резко дёрнув девушку за руку. — Вон сколько у тебя картин! Небось, уже целое состояние сколотила! Девушка — теперь было видно, это была художница — упрямо молчала. Тогда он ударил её по лицу, и та рухнула на мостовую. Остальные начали топтать картины, как будто уничтожая не просто бумагу, а саму её гордость. Но нападение длилось недолго. Луна уже стояла позади них. Она даже не говорила — всего один короткий кивок, и стража действовала быстро и чётко. Через секунды нападавшие валялись на земле, корчась от боли и удивления. Ари, всё ещё прижимая руку к щеке, смотрела на происходящее с расширенными глазами, не до конца осознавая, что произошло. Весь её мир только что перевернулся. Она подняла глаза — перед ней стояла Луна, в глазах которой не было ни гнева, ни презрения. Только сочувствие. Принцесса протянула ей руку. — Поднимайся, — мягко сказала она. — Здесь тебе больше никто не причинит зла. Ари медленно взяла её за руку, словно всё это было сном, и поднялась с земли. Теперь ей казалось, будто она впервые стоит по-настоящему прямо. — С тобой всё хорошо? — с волнением в голосе спросила Луна, опускаясь на одно колено рядом с Ари. Художница лишь коротко кивнула, всё ещё сдерживая дрожь. Щека пульсировала от удара, но сильнее болело то, что творилось в душе. Луна резко обернулась к стражникам: — Отведите их в темницу. На рассвете — казнить! — в голосе прозвучала сталь. Ни капли сомнения. Ари вздрогнула. Гнев Луна был пугающим. Но в отличие от многих — она не могла позволить себе остаться в стороне. — Подождите, не надо… отпустите их, — едва слышно произнесла она. Принцесса повернулась, удивлённо нахмурившись: — Они могли убить тебя. — Могли. Но не убили. Они просто… голодны. Я знаю, что это такое. Когда в кармане пусто, а в животе — тоже. У меня самой ещё ни одной картины не купили… Отпустите их. Если мы начнём мстить за каждую подлость — чем тогда отличаемся? Луна смотрела на девушку долго. Глубоко, как будто искала в её глазах истину. — Хорошо, — наконец произнесла она и махнула рукой. — Отпустите. Но если хоть один из них снова покажется здесь — пощады не будет. Я ясно выразилась? Стража кивнула и грубо вытолкала растерянных бандитов прочь. Те не верили в своё спасение, но не стали спорить с удачей и поспешили скрыться. — Они уничтожили все твои рисунки, — с сожалением проговорила Луна, глядя на испорченные листы, валяющиеся на мостовой. Ари мягко улыбнулась, всё ещё держа руку на разбитой щеке: — Я нарисую ещё. У меня теперь краски есть. Спасибо вам… за всё — и за подарок, и за то, что спасли. Луна отвела взгляд, будто разглядывала что-то вдалеке. — Не знаю, о чём ты, — сказала она чуть лукаво. — Но я знаю, как ты можешь меня отблагодарить. Ари подняла брови, не скрывая любопытства. — Ты сейчас же поедешь со мной в дом Марии. В приют. Мне нужна помощь, — сказала Луна и подала девушке руку. — В приют?.. Как прикажете, Ваше Величество, — почтительно склонилась Ари. — Забудь титулы. Сегодня я просто Луна. А ты — просто Айрис, художница с большим сердцем. И они вместе направились к ожидающей карете — принцесса и художница, как будто вовсе не из разных миров.

***

      В приюте Луну встречали как родную. Хозяйка дома — пожилая, но бодрая женщина — обняла принцессу, как родную дочь, и сразу увела её в сторону, чтобы обсудить хозяйственные дела: протекающую крышу, нехватку постельного белья, питание. Ари осталась во дворе — окружённая детьми, которые с радостным визгом высыпали на улицу, чтобы поздороваться с Лунной свитой, но быстро переключились на незнакомую девушку с яркими глазами и испачканными краской пальцами. Сначала она растерялась. Но уже через минуту рассказывала, как делает краски из ягод и трав, рисует на стенах и, кажется, умела отвечать на десяток вопросов сразу. Её окружили, тянули за подол платья, пытались потрогать косу, просили показать, как она рисует "солнце с лицом". Когда Луна вернулась, она застала картину, от которой на секунду забыла обо всём. Ари сидела прямо на земле, разложив вокруг себя веточки, камешки, сухие листья. Смеялась. Рядом сидели дети — кто-то держал её за плечо, кто-то старательно что-то срисовывал на дощечке. Она не играла в добрую гостью. Она была одной из них. Луна сдержала улыбку, подошла ближе. — А вот и мы. Айрис, думаю, нам пора, — мягко произнесла она. Девушка поднялась, отряхнула подол, слегка покраснев. Уже у выхода к ней подбежала девочка лет четырёх — с прилипшими к щеке волосами и грязными ладошками, но с глазами, полными надежды. — Ари... а ты придёшь ещё? — спросила она едва слышно. — Конечно, приду. И даже привезу сюрприз. Я сделаю так, чтобы в вашем доме стало теплее... по-настоящему, — ответила Ари с доброй улыбкой. Попрощавшись с хозяйкой, они вышли к карете. Внутри воцарилась легкая тишина — не гнетущая, но слегка неловкая. Ари, несмотря на расслабленность во дворе, снова ощущала разницу между собой и принцессой. Луна, заметив это, первой нарушила молчание. — Думаю, ты немного запутала малышку, сказав, что их стены слишком серые, — сказала она с той лёгкой, хитрой улыбкой, которая всегда появлялась у неё перед каким-то добрым розыгрышем. Ари смутилась: — Я не хотела... просто... ну, не могла же я прямо сказать, что дом выглядит грустно. Я подумала, если нарисую для них что-то яркое, станет чуть уютнее. — Этот дом — временный. Пока строится новый. Они не знают. Это будет сюрпризом, — Луна посмотрела в окно. — Думаю, тебе стоит его увидеть. Там, быть может, ты и развесишь свои картины. Ари посмотрела на принцессу с осторожной улыбкой. И тут Луна, не поворачивая головы, вдруг спросила: — Можно тебя кое о чём попросить? — Конечно. — Ты бы могла нарисовать что-нибудь для меня? — Конечно, Ваше Выс... — она осеклась, вспомнив. — Луна. Конечно, Луна. — Только если захочешь. Не потому что я попросила. Потому что тебе этого хочется, — сказала Луна и повернулась к ней. — Мне хочется. Очень, — тихо ответила Ари. На губах Луны заиграла та же самая улыбка, что и во дворе с детьми. На другом конце мира, в другом времени и другой жизни, Лекса проснулась с той же самой улыбкой. Спокойной. Нежной. Такой, которую никто не видел с тех пор, как погибла Кастия. И, пожалуй, она сама не помнила, когда в последний раз ей снился сон, в котором никто не умирал.

***

      Линкольн двигался по лесу, когда раздался звук рожка. Пронзительный, древний и тревожный. Он знал этот сигнал — на Небесных людей объявлена охота. Теперь их можно убивать без суда и предупреждения. Это был закон Земли. Он замер на мгновение, прислушался. Потом, сам не зная зачем, побежал в сторону звука. Он не собирался никого спасать, но и быть в стороне не мог. Возможно, часть его всё ещё надеялась, что всё можно изменить. Что хотя бы один человек не должен умирать зря. Возле оврага он резко остановился. На земле лежала девушка — без сознания, одна нога неестественно выгнута, а из глубокой рваной раны сочилась кровь. Её дыхание было поверхностным, губы бледнели. Линкольн опустился рядом. Она бы не выжила, если бы он прошёл мимо. Он вспомнил, как когда-то точно так же, в похожем овраге, он сам держал отца на руках. Тогда никто не пришёл. Тогда было слишком поздно. Он больше не хотел быть слишком поздно. Тяжело вздохнув, он поднял девушку и понёс к своему убежищу, в подземелье, что выдолбил годами назад — место, где прятался от жнецов и от собственных демонов. И вскоре пожалел. Через несколько часов он уже был пленником. Брат спасённой им Октавии — парень по имени Беллами — повелел связать его. Жесткие ремни впивались в кожу. Линкольна избивали, вырывали слова. Но он молчал. Он знал, что скажи он хоть что-то — его слова всё равно будут использованы против кого-то. Против него самого. Против тех, кого он пытался понять. Он смотрел на этих детей — и не видел особой разницы между ними и племенами, что веками жили по законам крови. Они били, потому что боялись. Они кричали, потому что не знали, что делать. И всё же… среди них были другие. Кларк пыталась остановить брата. Октавия просила. Кларк — та самая, что только что спасала жизни, теперь сама держала нож. В её глазах был страх, но и решимость. Она подошла с узлом пузырьков, вытряхнула их перед ним: — Один из них — противоядие. Финн… он умирает, — её голос дрожал. — Я не знаю, какой, помоги мне. Но Линкольн продолжал молчать. Не потому, что хотел, чтобы Финн умер, нет. Но потому что знал: любая ошибка — и доверие, которое он годами пытался выстроить между народами, исчезнет окончательно. Он не мог дать им лекарство. Пока они видят в нём врага — каждый его шаг будет ловушкой. А за его спиной всё ещё звучал голос Октавии: — Прекратите, ему же больно! — умоляла Октавия, с трудом сдерживая слёзы. Линкольн спас её жизнь, а теперь её брат, Беллами, отплачивал ему за это болью и унижением. — Уведите её, — приказал Беллами, не поворачивая головы. Она хотела кричать. Была на грани — от ярости, стыда и бессилия. Но взгляд упал на Финна, лежащего без сознания, и на нож, который Кларк только что вытащила из его тела. Тот самый нож… отравленный. Идея была безумной, но она мелькнула — что, если? Что, если Линкольн раскроет противоядие, если она сама пострадает? Не раздумывая, Октавия схватила нож и порезала себе руку. Ранение было неглубоким, но кровь выступила быстро. Она подбежала к пленнику и застыла, глядя в глаза Линкольну. Он понял сразу. Всё внутри него кричало, чтобы он молчал. Но тело отозвалось раньше. Он слегка кивнул в сторону одного из пузырьков — третий слева. Это было всё, что он мог сделать. Пытки прекратились. Его больше не били. Словно кивок снял с него проклятие. А потом — тьма. Он очнулся от легкого прикосновения. Кто-то промакивал его раны тёплой тканью. Он с трудом открыл глаза и увидел Октавию. — Меня зовут Октавия, — тихо произнесла она, даже не ожидая ответа. — Лин… кольн, — едва слышно прошептал он. Произнести своё имя стоило невероятных усилий. Она замерла. Она была уверена, что он не говорит потому, что не знает языка. Но теперь — знала. Он молчал потому, что так хотел. Прошло ещё два дня. Линкольн медленно приходил в себя, но всё ещё был привязан. И тогда, ночью, когда в лагере все были отвлечены — кто-то ел галлюциногенные орехи, кто-то смеялся без причины — Октавия подкралась к нему, развязала ремни и протянула ему одежду. — Иди, — шепнула она. — Пока никто не заметил. Он посмотрел на неё, удивлённый и благодарный одновременно. Он не ожидал этого. Он не просил. Но она всё равно сделала. Это уже не было просто долгом или ответом на спасение. Это было началом чего-то нового. Что-то хрупкое, но настоящее зародилось в ту ночь — между землянкой и небесным, между пленником и спасительницей. И ни один из них не осознавал, что это уже навсегда изменило их судьбы.