Реинкарнация

Реджина металась из угла в угол по гостиной. Обычно безупречно собранная, сегодня она не могла найти себе места. В руке — телефонная трубка, пальцы сжаты до побелевших костяшек. — Грэм, — в голосе звенело напряжение. — Генри не вернулся из школы. Он ушёл утром и с тех пор не появлялся! Грэм опешил. Он слышал Реджину Миллс в разных состояниях, но никогда — такой. Уязвимой, почти напуганной. Что-то в ней дрогнуло, и Шериф, сам того не осознавая, уже ехал к ней на полной скорости. Он вошёл в особняк без стука, как всегда — его будто тянуло сюда чем-то необъяснимым. И всё же сегодня было иначе. — Не паникуй, — попытался он говорить спокойно. — Может, он просто у друга. Засиделся, забыл позвонить… Лицо Реджины заострилось, как нож. — У него нет друзей, — сказала она сдержанно, но ярость просачивалась сквозь каждое слово. Что её злило больше — само напоминание об этом или то, что Грэм вообще предположил такую чепуху — она бы не сказала. — Ты бесполезен. Как и всегда. — Голос стал ледяным. — И напомни мне, зачем я вообще сделала тебя шерифом? Грэм, чуть дёрнув уголком губ, ответил так, как будто язык говорил сам: — Прошлой ночью ты не жаловалась, что я бесполезен. Он сам понял, что перегнул. Слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. — Серьёзно?! — вспыхнула Реджина. — Мой сын пропал, а ты... ты всё ещё живёшь этим? Я вообще ничего не говорила прошлой ночью. Ни звука. Повисло гнетущее молчание. — А если его похитили? — прошептала она вдруг. Глаза стали стеклянными. — На улице уже темно… Грэм мягко, но твёрдо покачал головой. — Это Сторибрук, Реджина. Здесь не происходит похищений. Никто не въезжает, никто не уезжает. Все всех знают. Если он где-то и есть — он жив. В этот момент снаружи послышался звук приближающегося мотора. Реджина бросилась к окну — и её сердце сжалось. По подъездной дорожке неспешно катился старый, потрёпанный «жук». Жёлтый. Дверца хлопнула. Генри вышел из машины. Следом — незнакомая женщина. Именно в этот момент Реджина поняла: всё изменится. Ничего хорошего это не принесёт. Н

***

Генри был для Реджины всем. До проклятия её сердце было полным — но не любви. В нём жили злость и ненависть, и они были её единственными спутниками. После наложения проклятия внутри осталась лишь пустота. Всё, чего она добивалась, оказалось мертвым грузом. Каждый день стал похож на предыдущий. Всё шло по кругу: бесконечные ссоры Шапки и бабушки у кафе, Хоппер с его раздражающе солнечным настроем, Снежка — загнанная и ничтожная, больше похожая на запуганного мышонка, чем на врага. Даже мимолётные ночи с Грэмом не приносили удовольствия. Только тишина, холод и пустота. Но с появлением Генри всё изменилось. Он стал для неё лучом весеннего солнца в бесконечной зиме. Она не просто любила его — она жила ради него. И была готова на всё. Без колебаний отдала бы жизнь, если бы это спасло его. Но Генри видел в ней не мать, а Злую Королеву. Будто все те годы ничего не значили. Будто он забыл, как она ночами сидела у его постели, когда он болел. Забыл, как вместе они открывали мир, читая книжки и делая домашние задания. Может, он и забыл. Но она — нет. Никогда не забудет его первую улыбку, первое «мама», первые шаги. Именно поэтому Реджина возненавидела Эмму Свон. Эта блондинка ворвалась в её жизнь, как торнадо. Наглая, уверенная, не знающая своего места. Реджина не хотела признавать, но она боялась. Боялась до дрожи, что Эмма отнимет у неё сына. Что Генри уйдёт. Отдалится окончательно. Что он полюбит Эмму так, как должен был любить только её. Но правда была в том, что Эмма вовсе не хотела разрушать их семью. Она была счастлива, что у Генри есть всё, чего у неё самой никогда не было — дом, забота, стабильность. Она даже собиралась уехать, но действия самой Реджины заставили её остаться. Она не верила в сказки Генри про Злую Королеву. Но она видела: мэр этого города явно что-то скрывает. И это беспокоило Эмму больше всего. И когда она всё же решила остаться — в Сторибруке начали происходить странности.

***

После того как Генри привёз свою биологическую мать в Сторибрук, Эмма решила остановиться у «Бабушки». Ночь выдалась неспокойной — ей снился странный, мучительный сон. Во сне она была не собой. Её звали Айрис. Перед ней стояла девушка — юная, красивая, с печальными глазами. Она казалась удивительно знакомой, но Эмма не могла вспомнить, откуда знает её. Девушка подошла ближе, взгляд её был полон тепла и чего-то гораздо большего. И прежде чем Эмма успела что-либо сказать, та обняла её и поцеловала. Это был не просто поцелуй. В нём сплелись нежность, тоска, любовь и прощание. Айрис будто пыталась через него удержать то, что уже ускользало. И вдруг всё изменилось. Теперь Айрис сидела на холодной земле, в её объятиях лежало безжизненное тело той самой девушки. По щекам текли слёзы. Она была сломлена. Эмма ощущала всю эту боль так остро, будто это происходило с ней самой. Женщина проснулась с тяжёлым дыханием, лоб был влажным от пота. 8:15 утра. Она посмотрела на часы, потерла виски. Осадок от сна не уходил. И что сильнее всего тревожило — лицо той девушки. Оно было до боли знакомым. Эмма была готова поклясться, что знала её. Просто… не могла вспомнить. Из размышлений её вырвал стук в дверь. Она медленно подошла, не ожидая никого. И замерла. На пороге стояла Реджина Миллс. Та самая женщина из её сна. — Это яблоко сорта «ХанниКрисп». Самый стойкий сорт. Они переживают даже самые суровые морозы. Я впервые попробовала их в детстве и больше никогда не ела ничего вкуснее, — сказала Реджина, протягивая идеально красное яблоко. Эмма молча взяла его, не сводя глаз с Реджины. Неужели это совпадение? Она не знала, что в ту же ночь снилась и Реджине. Только вот для мэра города это был не просто сон. Она чувствовала — это предупреждение. Или напоминание. Или, возможно, вторжение прошлого в их настоящее. Но сейчас Реджине было не до тайных знаков. Генри отдалялся от неё с каждым днём. Она теряла его, и это сводило её с ума. Он больше не смотрел на неё с восхищением. Не нуждался в её защите, её любви. И вместо неё — появилась Эмма. Незваная гостья, у которой вдруг оказалось право быть рядом с её сыном. Гнев, ревность и боль — старые добрые спутники Реджины — снова заняли место в её сердце. И Эмма стала врагом. Тем, кого нужно остановить. Тем, кто не должен был остаться. Реджина не знала, что однажды взглянет на Свон совсем иначе. С другого ракурса. И увидит не врага. А спасение.

***

 — Думаю, на сегодня достаточно, Лекса, — сказала Бека и исчезла, оставив девушку в некотором замешательстве. Порой Лексу выводило из себя это загадочное исчезновение — как будто Бека обрывала разговор на самом интересном месте, когда ей, наоборот, нужно было больше ответов, а не ещё вопросов. Она осталась стоять в Городе Света, пока всё вокруг постепенно не начало рассеиваться. Возвращение в реальность было тяжелым. Глубоко вдохнув, Лекса открыла глаза. Её комната в Полисе встретила её тишиной, лишь слабый ветер шевелил края занавесей. И хоть Лекса знала, что только что увидела нечто большее, чем просто сон, принять это всё как часть собственной жизни было трудно. Видение казалось красивой, горькой сказкой. Слишком яркой, слишком чувственной, слишком… чуждой. Но чувства, что она испытала — они были настоящими. Каждое движение, каждый взгляд, каждое прикосновение в том видении отзывалось эхом где-то глубоко внутри. Это не просто сны. Они не были плодом усталого разума. Они были воспоминаниями. Частью её. Даже если она пока не понимала — какой именно. И с каждым разом эти видения становились всё ближе. Всё отчётливей. Как будто что-то внутри неё просыпалось.

***

Пока Хеда пыталась удержать в руках лавину, что обрушилась на её мир, Линкольн боролся с собственной тенью. Вчера он был Жнецом. Сегодня — тенью человека, который должен заново собрать себя по кускам. Он попросил немного времени у Октавии. Она хотела быть рядом, но не настаивала. Она поняла. Линк это ценил. Он достал свой старый дневник — не тот, что он однажды отдал О, с зарисовками и воспоминаниями, а другой. Тот, в который он писал только по-настоящему важное. С тех дней, когда жил у морского племени. «Давно не открывал тебя. Всё как-то не было времени. Слишком много боли, слишком мало смысла. После того как О освободила меня… будто прорыв сквозь тьму. В наших отношениях был огромный прогресс. Она увидела во мне нечто ещё тогда, на корабле Сотни, когда я был связан и молчал. В ней есть сила. Настоящая. Та, что не кричит, а держит. Она была больше землянином, чем кто-либо из её народа. Слишком быстро всё закрутилось. И вот я уже думаю, как признаться ей в любви. Она стала тем самым — недостающим звеном. Тем, что заставляет меня дышать. Жить. Но счастье — оно всегда короткое. Сотня… они не злые, просто непоседливые. Проблемы прилипают к ним, как пыль к мокрой коже. И, в конце концов, Аня не выдержала. Я хотел уйти с О, начать всё сначала. Но не успел. Теперь я — предатель. Бывший Жнец. Хотя... бывший ли? Это вопрос. Пурпур всё ещё зовёт. Внутри — жажда. Но я не могу. Ради неё — я не могу. Я должен держаться. Пока я был под веществами, происходили страшные вещи. Не только со мной — с моим народом. И я больше не хочу разбираться, кто прав, кто виноват. Это неважно. Здесь нет ни правых, ни виноватых. Есть только мёртвые и выжившие. Смерть... Я всегда от неё бегал. От неё и от насилия. Но они не отпускают. Они всегда рядом. Иногда я думаю, надо было всё-таки забрать О и пойти к Луне. Она бы нас приняла. Она умеет прощать.» Линкольн закрыл дневник и потер виски. Всё внутри горело. Он был жив — но чувствовал себя мёртвым. Самое страшное — он помнил. Всё. Каждого, кого отдал на смерть. Каждый крик. Каждый взгляд. Каждый шаг по ту сторону. И не было в этом никакого оправдания. Он больше не мог молчать. Но и говорить — тоже.