Реинкарнация

      На следующий день Лекса вновь вернулась к Беки за новой информацией о той жизни. Жизни Реджины.

***

Реджина, когда-то Злая Королева, оказалась заперта в собственном проклятии на восемнадцать долгих лет. Это было совсем не похоже на счастливый конец. Скорее — на насмешку. Мир без магии, без власти, без цели. Если бы могла, она бы стерла его в порошок — каждого, кто попадался ей на глаза. Но даже её ненависть со временем притупилась. Нет, она не забыла Зачарованный Лес и все ужасы и чудеса той жизни. Просто всё стало... глухо. Пусто. Пустота медленно разъедала её изнутри. Реджина дошла до того, что пошла к Хопперу. К сверчку в человеческом обличии, как она его про себя называла. И как ни странно, именно он дал ей самый важный совет в этой новой жизни: взять ребёнка. Она не сопротивлялась. Не потому что поверила — просто потому, что больше ничего не оставалось. Пустота делала её похожей на мать — ту, что однажды вырвала себе сердце и стала ходячим льдом. Миллс не хотела быть такой. Или, по крайней мере, хотела сделать вид, что не хочет. И вот он — ребёнок. Маленький, тёплый, живой. Генри. Сначала они притирались друг к другу, осторожно, не без трудностей. Но время сделало своё. Она полюбила его — по-настоящему. Не как вещь, не как средство, а как единственную искру, способную зажечь в ней что-то большее, чем злоба и страх. Сердце Реджины оттаяло. Но теперь всё это — в прошлом. Генри отвернулся от неё. От той, кто не спала ночами, когда он болел. От той, кто учил его писать, кто читал ему сказки, кто носила его на руках, когда он только учился ходить. Он выбрал её. Эмму Свон. Его "настоящую" мать. И Реджина ненавидела её за это. До дрожи. До боли. К удивлению Реджины, Эмма решила остаться. Несмотря на постоянные нападки со стороны мэра, девушка не собиралась уезжать из Сторибрука. Она выдерживала всё: колкости, пассивную агрессию, угрозы, намёки. Не дрогнула ни разу. Эмма смотрела Реджине прямо в глаза — открыто, уверенно, почти вызывающе. Миллс это бесило. И в то же время… будоражило. Никто и никогда не бросал ей вызов так, как делала это блондинка. Даже Снежка, вся такая «святая и храбрая», в конце концов просто боялась её. Реджина, конечно, себе в этом не признавалась. Но где-то в глубине души знала: если Эмма уедет — она будет скучать. С каждым днём гнев Миллс лишь нарастал. Она вошла в раж. Словно вела личную войну. И дошла до точки невозврата. Убила Грэма. Её первое убийство в этом проклятом, лишённом магии мире. Ей было больно. Грэм заслуживал лучшего. Но Реджина не могла позволить никому расколоть её фасад. Никому знать её тайну. Даже если за это нужно платить чужими жизнями. Она уже не обращала внимания даже на сны. Повторяющиеся, слишком явные, чтобы быть просто сновидениями. В отличие от Эммы, которая со временем начала воспринимать их всерьёз. Для Свон сны стали отражением реальности. Подсказкой. Эмма, закалённая предательствами и одиночеством, не привыкла верить людям, но верила в то, что каждый человек — это не только то, что он показывает. Даже Мэр. Во сне женщина, так похожая на Реджину, не была злой. Наоборот — добрая, искренняя. И больше всего — одинокая. Поэтому, когда Реджина всеми силами пыталась доказать Генри, что Эмма — воровка, мошенница и ничтожество, — Эмма, сама не понимая почему, старалась убедить сына в обратном: что его мать — не чудовище. Не зло. — Люди не рождаются злыми, Генри. Злыми нас делают — обстоятельства и неправильные люди в нашей жизни, — однажды сказала Эмма по дороге в школу, когда мальчик в сотый раз перечислял, почему Реджина — воплощённое зло. Генри промолчал. Махнул на прощание рукой и ушёл в школу. Иронично, но именно в этот день Реджина заставила Свон усомниться в собственных словах. Мэр позвала её к себе — якобы для примирения. Сказала, что хочет начать с чистого листа, что им нужно поговорить. Эмма пришла. Без подозрений. И, возможно, впервые открыто рассказала Реджине, что думает о сказках, о Генри, и о том, как важно, чтобы ребёнок верил в лучшее… — Я рада, что вы решили поговорить. Генри — замечательный мальчик, но эта его одержимость сказками меня пугает. Он будто живёт в вымышленном мире и совершенно не хочет возвращаться в реальность, — произнесла Эмма, устроившись на диванчике в офисе Миллс. Она закинула ноги под себя, обхватила колени и, устало уставившись в стену, заговорила скорее вслух, чем для собеседницы. — Значит, ты считаешь меня сумасшедшим? Я думал, ты мне веришь... — донёсся до неё тихий, но болезненно разочарованный голос. Эмма резко обернулась. У двери стоял Генри. Его глаза были полны обиды. Он не стал дожидаться реакции и тут же выбежал из кабинета. Эмма вскочила, уже было ринулась за ним, но остановилась и медленно повернулась к Реджине. — Вы знали. Вы знали, что он придёт, — прошипела она сквозь сжатые зубы. В голосе звучал не просто гнев — боль. Сейчас Эмма не столько злилась на себя за неосторожность, сколько на то, что случайно разрушила мир мальчика. Реджина, не скрывая торжества, холодно ответила: — Знала ли я, что по четвергам мой сын заходит в мой офис, чтобы потом мы вместе пошли домой? — с нажимом на «мой» произнесла она. — Конечно, знала. Он мой сын, мисс Свон. Эта реплика ударила Эмму сильнее, чем она готова была признать. Девушка задержала взгляд на Мэр, словно ища объяснение тому, что только что произошло. И, не дождавшись ни извинения, ни раскаяния, развернулась и выбежала вслед за мальчиком. — Как, чёрт побери, ты стала такой?.. — пробормотала она в пустоту офиса, прежде чем захлопнулась дверь за её спиной. Эмма так и не смогла избавиться от мысли: что же сделало Реджину такой? Женщина, стоящая на вершине власти, не просто борется за сына — она защищает его, как раненая львица, загнанная в угол. И если раньше Свон видела только холод, теперь за ним она заметила — страх. Страх одиночества. Потери. Невозможности быть той, кем её сын хочет её видеть. Позже, в тот же день, Эмма всё-таки помирилась с Генри. Он простил её с неожиданной лёгкостью. Особенно когда Эмма, чтобы доказать свою веру, пришла с ним к психологу и сожгла страницы из сказочной книги, те самые, которые якобы разоблачали Реджину как Злую Королеву. Этот жест произвёл на мальчика сильное впечатление. Генри лишь пожал плечами и сказал: — Я знал, что ты притворяешься. Это был отвлекающий манёвр. В рамках операции «Кобра». И Эмма, едва заметно улыбнувшись, впервые почувствовала, что теперь они действительно одна команда.

***

      В ночь после разговора с сыном у его психолога Эмме вновь снился сон.

***

      Время шло, и Луна всё чаще проводила время с юной художницей. Настолько, что даже уговорила отца разрешить Айрис написать её портрет. Король, хоть и знал, что не пристало простолюдинам запечатлевать членов королевской семьи, всё же согласился — Луна терпеть не могла позировать, и за всю её взрослую жизнь не было ни одного официального портрета. Только старые, детские — где она, будто маленький ангелочек, в пышных кружевах улыбается с колен отца. Луна не любила, когда говорили о её красоте. Не хотела, чтобы в ней видели только лицо. Она стремилась быть запомненной как будущая правительница — справедливая и сильная. Именно поэтому она всегда отказывалась от портретов. Но с Айрис всё было иначе. Ради неё Луна нарушила своё правило — просто чтобы подольше быть рядом. Айрис задумала создать не просто портрет, а настоящее полотно в полный рост, достойное тронного зала. Она хотела показать Луну такой, какой видела её сама: нежной, сдержанной, но решительной и способной встать на защиту слабого. Работа требовала времени, и сеансов было немало. Во время одного из таких сеансов Луна вдруг спросила: — Почему ты рисуешь? — В смысле? — не отрываясь от полотна и с лёгкой улыбкой на губах, отозвалась Айрис. — Ну, зачем тебе это? Неужели без причины? Принцесса сдвинулась, нарушая позу, которую просила держать художница, но Айрис не возмутилась — просто отложила кисть и вытерла пальцы. — Ах, ты об этом. Знаешь… в моей жизни было немного светлых моментов, — проговорила она, и в её голосе мелькнула тихая грусть. — Я не жалуюсь, у меня есть семья, дом, но... бывало всякое. И холод, и голод. Бывало, что в доме заканчивались дрова, и становилось так холодно, что всерьёз начинаешь думать — доживёшь ли до утра. И вот в такие моменты я рисовала. Айрис говорила просто, словно описывала погоду. Рука её всё ещё касалась холста, как будто мысли, чувства — всё текло прямо из пальцев в картину. — Для меня жизнь как цветок. Сегодня он цветёт, а завтра — лепестки опали, и остался один тонкий, беззащитный стебель. Но если я нарисую этот цветок — он останется живым навсегда. Красивым. Полным жизни, — она замолчала, и в эту паузу Луна вдруг поняла, что именно в этот момент влюбилась. Без возвышенных слов. Без драм. Просто — поняла. — Вот и всё, — добавила Айрис, бросив короткий взгляд на принцессу и чуть смутившись от её пристального взгляда. — А почему ты стала помогать детям? — вдруг спросила она, вытаскивая Луну из раздумий. Принцесса на секунду замешкалась. — Не знаю, — произнесла она и отвела взгляд. — Наверное, потому что... всё это — замок, титул, золото, народная любовь — всё это мне будто дали просто так. За то, что я родилась. А я ведь ничего не сделала, чтобы это заслужить. Она на мгновение замолчала, обвела взглядом зал, будто заново видя своё богатство, и продолжила: — Я просто пытаюсь доказать, хотя бы себе, что могу быть чем-то большим, чем просто принцессой, которая отдаёт приказы, — голос её был тихим, почти исповедальным. Айрис смотрела на неё с той самой улыбкой — тёплой и немного грустной. И в эту секунду обе молчали, и между ними, будто бы, стало меньше воздуха — и больше понимания. —Ты не существуешь, — тихо произнесла художница. —Прости, что? —Ты просто не можешь существовать, таких людей просто не бывает. До встречи с тобой я думала, что все богачи и члены королевских семей напыщенные индюки, не способные мыслить о ком-то кроме себя любимых. Но, познакомившись с тобой, я поняла как сильно я заблуждалась, — девушка говорила это и медленно подходила к брюнетке. И когда расстояние между ними оставалось совсем не большим, но пока приличным, Луна позволила себе сократить расстояние, смотря в голубые омуты глаз художницы и, поддавшись порыву, припала к таким желанным губам блондинки. Поцелуй вышел неумелый, почти целомудренный, но такой нежный и нужный, что Айрис почти растворилась в нём. С этого дня в отношениях девушек всё изменилось.

***

Когда Эмма вылетела из мэрии, захлопнув за собой дверь, Реджина замерла. Её взгляд застыл на пустом кресле, где минуту назад сидела Свон. Миллс впервые за долгое время позволила себе остановиться — не думать, не злиться, не придумывать, как отомстить. А просто — задуматься. Что же на самом деле сделало её такой? Она ведь не рождалась Злой Королевой. Она не стремилась к власти, не жаждала разрушений. Всё, чего хотела юная Реджина, — это свободы. Возможности быть собой. Возможности самой решать, кого любить и как жить. Но с самого начала её жизнь принадлежала другим. Сначала — матери. Кора контролировала каждый шаг дочери, будто та была не человеком, а проектом. У Коры были свои грандиозные планы, и в них Реджина была пешкой. Кора мечтала о власти и через дочь хотела её получить. А Реджина... она просто хотела быть любимой. И любила мать — несмотря ни на что, как часто бывает у детей. Любовь ослепляла. Пока не случился Дениэль. После его смерти, от рук собственной матери, на глазах у неё, Реджина увидела истину. Маски упали. И впервые в жизни она осознала: мать не любила её, не принимала, не слушала. Ей нужна была не дочь, а трон. И тогда Реджина поклялась: больше никто не будет управлять её жизнью. Но стоило ей освободиться от Коры, как появился новый кукловод — Тёмный. Он не сковывал цепями, он заманивал словами. Он говорил, что понимает её боль. Что с магией она больше никогда не будет слабой. Что теперь она — хозяйка своей судьбы. И Реджина поверила. Она училась. Она становилась сильной. Но с каждым шагом по этому пути — теряла себя. И в итоге стала тем, кем клялась не становиться. Злой. Одинокой. И всё ещё ведомой. Сейчас, стоя одна в тишине своего кабинета, Реджина вдруг поняла: почти всё в её жизни было не её выбором. Все решения, что она принимала — кем быть, во что верить, на кого обрушить гнев — всегда оказывались выгодными кому-то другому. Сначала матери. Потом Румпелю. Потом проклятию. "Я прожила чужую жизнь," — подумала она. И впервые в этом призналась себе.*** Проснувшись после очередного сна, Эмма поняла — так больше продолжаться не может. Эта бесконечная война за Генри с Мисс Миллс изматывала не только её, но и самого мальчика. И если взрослые ещё как-то справляются с ранами, то дети — нет. В тот же день она, не раздумывая, направилась к дому под номером 108. Постучала — уверенно, хотя внутри всё сжималось. Дверь распахнулась, и на пороге, как всегда идеальная, стояла Реджина. Брючный костюм, идеально уложенные волосы — всё было на своих местах, кроме, возможно, того лёгкого удивления, что на миг отразилось в глазах мэра. Но только на миг. В следующую секунду лицо Миллс вновь стало холодным и высокомерным, как обычно. — Вы всё-таки решили уехать, Шериф? — спросила она, скрестив руки. — Нет, Реджина. Ты не понимаешь, — сразу же перешла к делу Эмма. — Это не между нами. Это о Генри. Ты делаешь больно не мне — ты ранишь его. На лице Реджины что-то дрогнуло, но она ничего не сказала. Тогда Эмма продолжила, тише: — Он любит тебя. Но ты толкаешь его от себя, цепляясь за страх. Не завоюешь ты его любовь, пытаясь избавиться от меня. Это не бой, это семья. Позволь мне быть рядом. Для него. Миллс медленно разжала руки и молча отступила в сторону, давая Эмме пройти внутрь. Блондинка кивнула и вошла. Они прошли в кабинет. Всё было как в тот первый раз — те же стены, та же тишина, даже тот же диван. Реджина молча указала на него, и Эмма села. Наконец, тишину прервала хозяйка: — И что же ты предлагаешь, мисс Свон? Сдаться? Просто уступить? — Нет, — Эмма впервые перешла на «ты», и это прозвучало естественно. — Я не хочу отнимать у тебя Генри. Никогда не хотела. — Тогда зачем осталась? — сухо спросила Реджина. — Я осталась, потому что он мой сын. Потому что хочу знать его. Потому что, возможно, впервые в жизни я пытаюсь поступить правильно. Не идеально, не безошибочно — просто правильно. Я не предлагаю дружбу, не жду волшебства. Но давай хотя бы перестанем воевать. Ради него. Реджина долго молчала. Смотрела на Эмму. В этих зелёных глазах не было угрозы. Только усталость, честность... и, что самое странное, забота. — Хорошо, — наконец сказала она. Просто и тихо. — Хорошо? — переспросила Эмма, не веря. Реджина кивнула. Устало, но искренне. — Хочешь чего-нибудь выпить? — спросила она. На этот раз не из иронии или поддёвки, а просто... чтобы хоть как-то разрядить обстановку. И в этот момент между ними впервые возникло нечто, что напоминало не вражду, а возможность.

***

Спустя пятнадцать минут и одну бутылку сидра, который Эмма назвала «лучшим, что она когда-либо пробовала», в комнате повисла лёгкая расслабленность. Смех стал звучать чаще, паузы уже не тянулись неловкостью. И вдруг, не глядя прямо, Эмма произнесла: — Расскажи мне о Генри. Реджина приподняла бровь. — Что, прости? — Ну… — Свон вдруг смутилась от собственной спонтанности, — Я знаю десятилетнего Генри — маленького заговорщика с книгой в руках и головой в облаках. Но я хочу узнать другого Генри. Твоего Генри. Расскажи что-нибудь, что каждый раз заставляет тебя улыбнуться, когда ты это вспоминаешь. На лице Реджины мелькнула тень удивления… а потом — настоящая, тёплая улыбка. Редкая. Настоящая. — О, есть одна история, — тихо сказала она, откидываясь на спинку кресла. — Генри тогда было всего три. Грем зашёл в дом — какие-то дела, не помню. Генри он, кстати, недолюбливал. Что забавно, потому что в тот день... Реджина усмехнулась. — Он нашёл коробку конфет. Съел почти всю. Мой идеальный контроль дал сбой. Он летал по дому, открывая все ящики, вытаскивая всё подряд, пока я просила его успокоиться. Эмма приподняла бровь. Её трудно было представить Мадам Мэр в роли растерянной матери. — Не смотри на меня так, — бросила Реджина, усмехаясь. — Он был неуловим. И вот, он услышал мой голос, резко остановился, посмотрел на Грема — и, расценив его как угрозу своей миссии, подошёл, взял его за руку… и повёл к выходу. — Серьёзно? — переспросила Эмма, уже с интересом. — Я хотела было его остановить, но Грем сказал: «Подожди. Давай посмотрим». Генри подвёл его к вешалке. Указал на куртку и шарф. Я сняла — он был ещё мал. Генри взял вещи, отнёс Грему, подождал, пока тот наденет их… и открыл дверь. Помахал ему. Словно сказал: «Ты свободен. Прощай». Реджина рассмеялась, но в глазах у неё заблестело. Эмма молчала, заворожённая этим простым, но трогательным рассказом. — «До свидания, Мадам Мэр», — сказал тогда Грем, и ушёл. А Генри захлопнул дверь с видом победителя. Мне тогда казалось… что это была его первая попытка защитить наш дом. Когда рассказ закончился, Реджина тихо улыбнулась. Но в этой улыбке уже не было лёгкости — только тень. И боль. Эмма поняла. Грем. Утрата, о которой никто больше не говорил вслух. Слов не требовалось. Блондинка просто протянула руку и накрыла ладонь Реджины своей. Это было естественно. Просто — быть рядом. Без вражды. Без претензий. К удивлению Эммы, Реджина не отдёрнулась. Только посмотрела на неё, чуть кивнула… и слабо улыбнулась в ответ. Настоящая, земная улыбка. Без маски. В этой тишине было больше согласия, чем в любых словах.