Реинкарнация

Сон, что приснился Реджине, был отрывочным, почти бесплотным. Всё плыло, всё путалось — образы сменялись один за другим, как встарь, когда магия врывалась в её сны и стирала грань между прошлым и настоящим. Но одно лицо было чётким. Не лицо её сына Генри, как могло бы быть, а лицо другого Генри — её отца. Он стоял где-то вдали, в размытом свете, и улыбался. Говорил что-то... губы двигались, но слов не было слышно. Только тишина и эта тёплая, безмерно добрая улыбка. Реджина вглядывалась в его лицо, как в спасительный маяк, и вдруг — различила: — Всё хорошо. Проснувшись, Реджина приподнялась в кровати и только тогда заметила, как слёзы беззвучно катятся по щекам. Грудь сдавило. Она не плакала давно — по крайней мере, не по-настоящему. Но сейчас слёзы текли сами, не спрашивая разрешения, и с каждой каплей вытекала застарелая боль. Она убила его. Своего отца. Единственного человека, который никогда не отвернулся от неё. Который до последнего верил, что в ней есть добро, даже когда Злая Королева уже смотрела на мир его глазами. Он умолял. Он любил. Он прощал. А она… Она выбрала ярость. Она выбрала месть. Всё ради одного — разрушить счастье Белоснежки. Её собственной одержимости хватило, чтобы сжечь мосты, по которым когда-то могла бы вернуться обратно — к себе, к отцу, к миру, в котором возможно было прощение. И всё же, именно ради него она выбрала этот мир. Когда-то, в детстве, отец рассказывал ей сказки — не те, что с замками и драконами, а настоящие, о другом мире. Там не было магии, не было тронов и королев, не было матери, чья любовь измерялась контролем. В том мире люди выбирали сами, кем быть, с кем идти, что чувствовать. Свобода — вот что обещали эти истории. Реджина в них верила. Она мечтала, что однажды попадёт туда. Что там будет её счастье. Не волшебство, не власть — жизнь. И когда пришло время наложить проклятие, она вспомнила эти рассказы. Сторибрук стал воплощением её детской фантазии — тихий, отрезанный от всего, с кофейнями, обычной одеждой и знакомыми лицами, в которых никто не знал боли магии. Но даже здесь она не стала счастливой. Потому что мечта без прощения — это всего лишь пустая оболочка. И всё же, глядя в потолок, с мокрыми от слёз щеками, Реджина тихо прошептала: — Прости меня, папа. Словно надеясь, что где бы он ни был — услышит. И скажет ей снова: — Всё хорошо. Это был солнечный, безветренный день — такой, о котором обычно говорят: ничего не предвещало беды. Генри тогда было всего пять. Вместе с родителями он был частью бродячего цирка Шапито. Они часто колесили по стране, выступая в городках, один похожий на другой. Этот назывался Биглэйк — в честь широкой, бурной реки, что протекала неподалёку. Шапито только что прибыл с новой программой, билеты ещё толком не успели распродать, когда всё началось. На город надвигался смерч. Предупредить об этом почти не успели — сигнал тревоги сработал уже после того, как животные начали беспокоиться. Пудели и пара цирковых лошадей, видимо, почувствовали приближение беды и сбежали. Это случилось за полтора часа до того, как стало известно о надвигающейся буре. — Генри, сиди в трейлере и никуда не выходи, — сказал отец, потрепав его по волосам. — Мы с мамой скоро вернёмся. Надо поймать артистов. Они ушли в лес, вдоль берега — туда, куда, как им казалось, сбежали животные. Мальчика решили не брать с собой. Он остался один. Это было в последний раз, когда он видел своих родителей. Шум надвигавшегося торнадо напоминал грохот товарного поезда. Генри забился под стол — там, в полумраке, с зажатыми ушами, он надеялся переждать бурю. Но когда гул стал невыносимым, всё вдруг резко оборвалось... и он потерял сознание. Очнулся он под обломками. Над ним склонились несколько фигур — не все были человеческими. Гончие, лизавшие его лицо, повизгивали от радости. Мужчины, стоявшие рядом, в изысканных плащах, смотрели на него с удивлением. Один из них — Король, как позже выяснилось — наклонился и спросил с лёгкой усмешкой: — Как тебя зовут, мальчик? — Г-Генри, — еле слышно прошептал тот. Позже он узнал, что именно гончие привели охотников к обломкам его трейлера. Они скреблись, выли, отказывались уходить, пока не убедились, что мальчика действительно нашли. Король, растроганный верностью псов и стойкостью ребёнка, взял Генри с собой в замок. Сначала мальчик просто помогал на кухне, мыл посуду, таскал воду. Но дни шли, а Король всё чаще задерживал на нём взгляд. Детей у него с Королевой не было — она долго не могла забеременеть. И вскоре, не в силах больше считать Генри просто сиротой с кухни, они приняли решение: он станет их сыном. Так мальчик стал принцем. Долгое время Реджина считала эту историю сказкой. Очередным выдуманным утешением для мальчика, перенёсшего потерю. Другие миры? Мир без магии? Глупости. Ведь если магия есть — она есть везде. Так она думала. Но когда её собственное проклятие сработало, когда пол-Зачарованного Леса оказалось перенесено в этот безликий, холодный мир без чар, Реджина поняла: сказка, которую рассказывал Генри, вовсе не была выдумкой.

***

      После уроков Генри отправил сообщение на пейджер Реджины. В нём он коротко и по делу сообщил, что они с друзьями решили немного прогуляться после школы и что сегодня он дойдёт до дома сам — забирать его не нужно. На всякий случай он продублировал сообщение и Эмме. Она вроде бы и не собиралась его встречать, но лучше перестраховаться. Разобравшись с мамами, Генри направился в знакомое до мелочей кафе "У Бабушки". Он знал, что Август будет там — в этом парень почти не сомневался. И правда, что ещё делать писателю в городке, где каждый встречный хранит в себе целую главу сказки? Генри не просто шёл — он почти летел. Ему не терпелось поговорить с Августом, задать миллион вопросов, проверить свою догадку. Всё внутри дрожало от возбуждения. Если Август и правда из Зачарованного леса... Если он такой же, как и Генри — тот, кто знает правду, — то тогда мальчик наконец перестанет быть один в своей вере. После смерти Грэма он не чувствовал рядом ни одного взрослого, кто понимал бы, что происходит на самом деле.

***

— Привет, пацан, — улыбнулся Август, когда Генри подсел к нему за столик. — Здравствуйте. И сразу к делу, — серьёзно начал мальчик, ставя на стол рюкзак. — Оу... Так ты у нас такой же, как и мать, — усмехнулся Август, немного удивлённый напором. — Хотя... Какая из? — Резонно, — кивнул Генри. — Шериф. — А, Эмма. Да, она не из тех, кто любит вокруг да около. Так что у тебя на уме, парень? — Это правда? — Генри достал из рюкзака свою потёртую книгу сказок и аккуратно положил её перед писателем. Август начал листать страницы. С каждой новой его улыбка становилась шире. И когда он добрался до своей собственной истории — Пиноккио — глаза чуть не заискрились. — В каждой сказке есть доля правды, — хитро сказал он, пододвигая книгу обратно. — Значит, вы — один из них? Из Зачарованного леса? — прошептал Генри, наклонившись вперёд. — Я этого не говорил, — спокойно ответил Август, делая глоток кофе. —Но вы имели это в виду. Мне нужна ваша помощь, — уверенно сказал мальчик. — Эмма всё ещё отказывается верить. Но если кто-то, кроме меня, подтвердит, что всё это — правда, она послушает. Вы должны сказать ей, кто она. Сказать, что она Спасительница. Август посмотрел на Генри поверх кружки. Парень говорил слишком серьёзно для своего возраста — и это даже немного пугало. Он уже открыл рот, чтобы что-то ответить, когда над дверью кафе прозвенел колокольчик, и на пороге появилась Эмма. Она морщилась от дневного света, бросающегося в глаза, но её лицо резко изменилось, когда она увидела знакомую картину: сын и Август за одним столом. — Правда, парень, твоя мама меня точно пришибёт, если узнает, что ты снова торчишь тут со мной, — театрально поджал губы Август. — Ну ты же ей не скажешь... да? — Генри напрягся, явно не рассчитывая, что всё случится так быстро. — Я всё ещё хочу жить, — усмехнулась Эмма, проходя мимо, и ласково сжала Генри за плечо. — Вот и славно, — вздохнул он, засовывая книгу обратно в рюкзак. — До завтра! Он уже почти добрался до двери, когда Эмма его остановила: — А ну постой. Ты куда это собрался? — К Барри. Мама в курсе, — уверенно ответил мальчик, не дав Эмме шанса задать ещё десять вопросов. — Ну тогда я тебя подвезу. Меньше шансов, что ты свернёшь к какой-нибудь тайной волшебной поляне, — усмехнулась она и махнула рукой Августу. — До встречи, Бут. — Бывай, Шериф, — ответил тот и, уловив прощальный взгляд Генри, незаметно кивнул в знак согласия: он всё понял. Он действительно постарается убедить Эмму.

***

      Реджина с усилием поднялась с кровати. За окном сгущались сумерки, солнце медленно садилось за горизонт — ещё пара часов, и день подойдёт к концу. Женщина вдруг вспомнила, что должна была забрать Генри из школы. Резко потянулась к пейджеру, лежавшему на прикроватной тумбочке, и облегчённо выдохнула, прочитав сообщение: "Я с друзьями, погуляем немного. Потом к Барри. Всё по плану." А следом пришло ещё одно — от Эммы: "Доставила Генри. Всё ок." Реджина вспомнила — да, этот поход к Барри она одобрила ещё неделю назад. Всё было под контролем. Но особенно греющим оказалось другое: Генри снова писал ей сам. Снова сообщал, где он, будто... снова считал, что мама волнуется. А если он об этом думает — значит, он снова доверяет. Значит, не всё потеряно. На её лице появилась редкая, искренняя улыбка. После возвращения Эммы в город Генри начал оживать. Он стал более открытым, чаще смеялся. Появились друзья — настоящие. Те, кто читал комиксы, рубился в приставку и знал названия всех героев Marvel. У него больше не было этого грустного взгляда, которым он раньше так часто провожал её на работу. Сегодняшний вечер мальчики решили провести у Барри, и Реджина даже предлагала устроить всё у себя — просторная гостиная, большой телевизор, даже пиццу могла заказать. Но Генри мягко улыбнулся и сказал, что у Барри удобнее. Она не обиделась. Конечно, нет. Просто немного сжалось внутри. Дети, как и взрослые, чувствуют. А раньше она действительно была холодной — строгой, даже пугающей. Возможно, они до сих пор видят в ней Злую Королеву, кем она долгое время и была. Но что, если теперь — нет?

***

      Реджина стояла посреди гостиной, в руках у неё была старая фотография. Маленький Генри, завернутый в одеяльце, совсем ещё кроха, беззубо улыбался в камеру. Эту фотографию сделал Грэм — как раз в тот день, когда малыша впервые принесли ей на руки. Тогда Реджина и не подозревала, что этот маленький комочек изменит всю её жизнь. Мальчик смотрел на неё с таким доверием, с такой чистотой... так давно никто не смотрел на неё. А она? Даже не заметила, как засияла в ответ. В глазах тогда появился тот самый блеск, который, казалось, был утерян навсегда. Возможно, это действительно была любовь с первого взгляда — редкая, тихая, но настоящая. Она улыбнулась, глядя на фотографию, и нежно провела пальцами по выцветшему краю. Затем перевела взгляд на шкаф под телевизором. Вспомнила. “Я записывала на видеокамеру все важные дни в жизни Генри”, — сказала она Эмме совсем недавно. И пообещала показать. Реджина опустилась на колени перед комодом. За дверцей — аккуратно разложенные кассеты. На белых этикетках — даты, каракули, подписи: “Первый смех”, “Генри делает первые шаги”, “Сказал 'мама'”, “Генри и каша — эпичная битва”. Эти кассеты пылились долго. Годами. Но с тех пор, как в город вернулась Эмма, Реджина всё чаще доставала одну за другой и смотрела. Без звука. Просто смотрела. И каждый раз сердце чуть сжималось, но вместе с этим — отпускало. Она провела пальцами по надписям и выбрала одну из кассет. “Генри — 1 год. Первый день рождения”. Встала, положила её на тумбу у телевизора. Надо бы позвонить Эмме

***

— Эмма, здравствуй... — голос Реджины звучал тише и теплее обычного. Она набрала номер участка, надеясь, что Шериф не в патруле, а всё ещё в офисе. — Помнишь, я обещала показать тебе маленького Генри? — с легкой улыбкой спросила Миллс, будто говоря об этом впервые. — Помню, — ответила Эмма, немного растерянно. Её всё ещё сбивало с толку, насколько по-дружески звучала сейчас Реджина. Без привычной колючести. Без защитной бронёй официальности. — Отлично. А как ты смотришь на то, чтобы увидеть его третий день рождения… сегодня? — голос Реджины стал чуть неуверенным. Она не скрывала лёгкого волнения, и это даже тронуло Эмму. — С радостью, — сказала та, и впервые за день искренне улыбнулась. Они договорились, что Эмма зайдёт через час. И всё бы ничего, но внутри Эмма нервничала. Сложно было понять почему — она знала этот дом, знала Реджину. Вернее… думала, что знала. Но с недавних пор всё менялось. Будто бы в их отношениях открылась потайная дверь, за которой было нечто настоящее. Близкое. И тревожно-привлекательное. Третий день рождения Генри, — думала Эмма, глядя на часы. — Даже не верится, что я его не видела в те годы... а теперь меня приглашают к воспоминанию, будто я была там.