Нукенины

      — Тебе нравится данго? — спрашивает он.       — Не знаю. Не пробовал.       — Ну так попробуй, — сэнсэй протягивает мне палочку с шариками, облитыми сладким соусом. Откуда только достал?       — Вкусные. Спасибо.       Забуза гладит меня по затылку.       Мы идем босиком по белому песку пляжа одного из малых островов. Впереди — страна Огня, и встреча с каким-то старым знакомым учителя. Кири — прочитанный свиток, говорит он. Покушение на Ягуру и восстание обошлись без меня, и теперь, возясь со мной, мечник, как мне кажется, пытается забыть неудачу. Он говорит, что вовремя меня встретил: еще бы год, и хорошего воина из меня бы не получилось. Настоящему мастерству надо учить с рождения. Но если я буду стараться, из меня еще выйдет толк.       А пока он учит меня сохранять равновесие, правильно ходить, правильно стоять, дышать и спать. Оружия не дает, говорит, что я сам им зарежусь. Но зато сделал мне маленький лук.       Я начал с дикой скоростью расти, и за пол месяца вытянулся почти на ладонь — компенсируя голодную зиму.       Я был счастлив. Помыться в горячей воде, надеть чистую одежду, поесть настоящей еды, те же данго…       Ночью мы спали, тесно прижавшись друг к другу — сэнсэй был горячим, словно огромная грелка. А я наоборот прохладным, и Забуза, в первый же день выяснив, что я могу создавать лед, рассказал мне про клан Юки. У них, оказывается, была пониженная температура. И еще…       — Ледяные статуи, так их называли. Всегда вежливые, очень спокойные, и за своих они стояли стеной. За друзей, за родичей, просто за соседей, если они были дружелюбны к клану. Мы всегда знали, что если за спиной Юки, можно быть спокойным — он на любой барыш наплюет, но не сдаст и не бросит. Это был их кодекс: деньги приходят и уходят, украденную вещь можно выкрасть обратно, потерянное влияние вернуть — но возвращать жизнь люди не умеют. Поэтому цени жизни своих близких — этот ресурс очень трудно восполнить.       Вот как они говорили. Но и боялись их за это. Твоих родичей, Хаку, невозможно было ни к чему принудить. Все попытки ввязать их в интриги, использовать в темную, кончались большими проблемами для пытавшихся. Прошлому мизукаге они за попытку давления так пришпилили, что он предпочел вовсе забыть об этом клане. Их, сильно потрепанных в последней войне, раздавили с помощью силы биджу, и ходили слухи, что на месте боя видели Намикадзе Минато, диверсанта из Конохи. Держи это знание при себе — болтовню к делу не пришьешь, но могут найтись идиоты, желающие отстоять «честь деревни». Люди, причастные к этому, еще живы, и если всплывет тот факт, что они нанимали чужаков для расправы со своими, это станет большим пятном на их репутации.       — Но ведь это только слухи? — удивлялся я.       — Эх, пацан, — говорил учитель и гладил меня по затылку. — В нашем деле слухам стоит верить. Никто ведь не хочет оказаться крайним. Поэтому очевидец скажет: «ходят слухи» или там «в баре услышал от незнакомого», а не «истинная правда, сам свидетель». Ну, и сплетню запустить так можно запросто. Информация — это ресурс и жизнь для шиноби, поэтому сплетня быстро распространится.       Больших сплетников, чем мы, не найти…       Не сильно спеша, мы брели от одной мелкой деревушки к другой; нас принимали за отца и сына, а когда у меня отросли волосы, то и за дочку.       Мечник оказался прекрасным учителем, а может, я — прекрасным учеником, все-таки мне не семь лет, а побольше. «Ниндзя должен уметь все!» — говорил он. Я учился готовить не только съедобно, но и вкусно, чинить снаряжение, оценивать качество оружия и вещей. Даже играть на музыкальных инструментах! И, конечно же, лечить и калечить людей.       Мы сидели в гостином доме небольшого припортового городка. Здесь учитель планировал задержаться на пару дней, кое-чего прикупить и отдохнуть перед рывком на материк. Хороший городок, мирный, почти не тронутый войной. Уютная обстановка, вкусная еда, мягкая постель… серая кошка, разлегшаяся в пятне солнечного света — и это после земель, где даже крыс с голоду сожрали.       — Ты не боишься крови? — вдруг спросил учитель. Я в ответ фыркнул, и Забуза усмехнулся. — В самом деле, чего это я… зайцев ты разделываешь умело. А как насчет того, чтобы разделать человека?       Я пожал плечами. Понятно, что рано или поздно мне бы пришлось этим заняться. Раньше бы ужаснуло, но после всего, что на меня свалилось — так себе, эпизод.       — У шиноби Островов старый договор с гражданскими властями. Приговоренных к смерти отдают для тренировки молодняка, а иногда и приплачивают, за особую зрелищность. Не то, чтоб нам нужны деньги…, но и лишними не будут. Стандартное строение тела в теории ты изучил, теперь дело за практикой — завтра хотят казнить разбойников — пять человек. Я договорился с градоправителем на показательную казнь.       — Хорошо, — согласился я. — У меня будут какие-то инструменты, или только кунай?       — Ты думаешь, что справишься с дыбой или колесом? — усмехнулся мечник. — Сомневаюсь. Нет, пацан, надо уметь обходиться тем, что есть. На выбор — столб и стол, к которым могут привязать. Парни здорово накуролесили, горожане злы, и чем больше крови и воплей ты извлечешь, тем больше денежек тебе отсыплют.       Я молча кивнул, поднялся и вышел во двор.       Было страшно.       Не от того, что завтра я, ужас-ужас, собираюсь пытать и убивать людей. Нет, просто казалось, что завтра мне предстоит экзамен. Будет пройден какой-то важный рубеж. И в глазах учителя я стану не только опекаемым ребенком, но и соратником.       Как мне себя вести? Изобразить маньяка? Быть показательно спокойным?       — Мальчик! — вдруг окликнул женский голос.       Я поднял глаза от земли. Передо мной стояла горожанка средних лет, одетая небогато, но и не бедно, с утомленным лицом и нервно сплетенными пальцами.       — Ты ведь шиноби, верно? — спросила она.       — Да.       — И ты будешь завтра… казнить этих?       — Да.       Она смотрит на меня со странным выражением.       — Наверное, твой наставник очень жестокий человек, — говорит она вдруг. Пару секунд я осмысливаю фразу, и улыбаюсь:       — Да. Но он хороший учитель, и другого я не могу пожелать. Мне повезло, что он не прошел мимо меня, и взял на себя труд обо мне позаботиться.       — И тебе не страшно от того, что ты будешь делать?       Я улыбаюсь на этот раз — печально.       — Это наша работа. Я сирота, я прошел через гражданскую войну и тысячу раз мог погибнуть. Мой страх давно закончился, госпожа. И потом, их ведь осудили справедливо. Чего мне бояться?       — Вот как… — она качает головой и вздыхает. — Что ж, таков твой путь, малыш. Если ты уверен в своих словах… справишься ли ты?       — Должен справиться. Учитель говорил, что эти люди делали много зла.       — Верно, — она сжимает губы. — Если б я умела, я бы и сама… послушай. Не мог бы ты сделать, чтобы эти… подольше не умерли? И как следует… ну… у меня есть немного денег…       Понятно. Все понятно — стоит только взглянуть, как подрагивают губы, норовя сложиться в оскал.       — У вас что-то личное? — спросил я, без особого интереса, просто для порядка. Женщина медленно кивнула.       — Моя дочь.       — Жива?       — Да… но болеет…       — Подождите меня, ладно?       Никакой гражданский лекарь не знает свое дело так, как его знает элитный шиноби Киригакуре. На то он и элитный. Умеешь калечить, умей и лечить.       Какого рода болезнь приключилась с дочерью этой женщины, и дурак поймет. А у меня от курса траволечения под руководством Забузы осталась пара неплохих мазей.       — Возьмите. Это от ран, его можно мазать куда угодно. Это от ушибов, можно втирать, если не повреждена кожа.       На острова не дошла мода на бумажные деньги. Монеты с дырочкой посередине здесь носят на шнурке. Тяжелая связка ложится в мою руку.       — Пусть тебя сохранят добрые ками, — бормочет женщина, кланяясь и прижимая к груди баночки с лекарствами.       Учитель наблюдает из окна.       — Зачем ты это сделал? — спрашивает он, когда женщина уходит. Я пожимаю плечами.       — У этих мазей все равно срок годности — пара недель. Да и эффект не слишком сильный. Для побитой девчонки сойдет, но побитому шиноби нужно средство поядреней.       Учитель одобрительно усмехается.       Сегодня хороший день. Солнечно, но не жарко, легкий ветерок уносит вонь дерьма и крови, море шумит и волнуется, и брызги волн намочили мои босые ноги. Я стою на помосте, вынесенном в море, вокруг рыбаки караулят сети, на случай появления крупной морской твари, привлеченной запахом крови. На берегу злорадствующие горожане, радостно вопящие дети комментируют мои действия, лоточники продают данго, жареных осьминогов и какую-то выпивку…       Казнь тут — разновидность праздника.       Мужик привязанный к столбу очень громко орет. Я выступаю без маски, хотя, как сказать: с утра пораньше учитель достал откуда-то косметики и разрисовал мое лицо. Теперь у меня беленая кожа, темно-синие губы, брови — жирные запятые, тени на щеках, воспаленно-красные веки и черные стрелки от уголков глаз к вискам и переносице. Не слишком удобно, но мне не надо быть узнаваемым, как палач.       Я выступаю в самой застиранной рубахе Забузы, после еще одной стирки она пойдет на тряпки и обмотки. Кровь стекает сквозь щели в досках, и вода под помостом кипит от рыбы.       Учитель стоит рядом, показывает пальцем, а я тихим голосом отвечаю: это печень, это почки, здесь желудок и кишки, а здесь крупные сосуды, задевать их нельзя, иначе будешь весь в крови, да и объект быстро помрет. Рыбаки со своих лодочек дают советы; я аккуратно достаю из вскрытого живота кишечные петли и спускаю с края помоста. В воде начинается настоящий рыбий бой.       — Хороший улов сегодня будет! — одобряет какой-то старик. — Останетесь рыбки покушать, господа шиноби?       — Обязательно, — усмехается мечник, а я только киваю, косметика и брызги крови неприятно стягивают кожу. Хорошо учителю, обмотал рожу бинтами.       — Левее, — командует Забуза. — Закрепи здесь, и потяни. Аккуратно. Это что?       — Мочевой пузырь?       — Верно. Давай дальше.       Время идет, солнце поднимается выше. Люди приходят и уходят, бросают монетки в большую корзину у края помоста. В основном, мелочь, но встречается и серебро. Золото на островах не ходит, и бывает только в казне у крупных воротил, феодалов и дайме.       Мы делаем перерыв — напичканный спецсредствами бандит не помрет до вечера, а погода становится жаркой. Учитель выбирает из корзины мелочь, покупает нам сладкой воды, пару персиков, данго и жареных осьминогов. Обедаем тут же, сидя на помосте и болтая ногами в воде.       — У тебя хорошо получается, — говорит мечник. — Ты не пьянеешь от крови и не пытаешься заморозить чувства — и то, и другое одинаково плохо.       — Почему?       — Из маньяка хорошего ниндзя не выйдет. Он может стать мастером в своем деле, но он звереет, и зачастую его убивают его же товарищи. А тот, кто пытается стать равнодушным… он трус. Он боится крови, боится своего страха, сперва зажмуривает глазки, потом убеждает себя, что не боится, что страха в нем вовсе нет. Потом он ищет себе оправданий, подбирает красивые слова, убеждает себя, что он прав, что он не виноват, что просто нет другого выхода. Из таких-то и получаются самые страшные фанатики, ослепленные собственным страхом.       — Вы кого-то такого знаете?       — Встречал пару раз…       Со стороны моря послышались крики — кто-то из рыбаков заметил мелькнувший под водой силуэт акулы.       — Скажи-ка, — спрашивает учитель. — Ты за работой ничего странного в себе не замечал?       — В смысле — странного?       — У тебя действительно очень хорошо получается. Ты делаешь это в первый раз — но кажется, что как минимум, в десятый. Немного неловко, но привычно…       — На зайцах натренировался.       — Серьезно?       — Не знаю… это сродни интуиции. Не нужно большого мастерства, чтобы ходить или ногу почесать, к примеру… как-то так.       Забуза неожиданно тепло усмехается и приобнимает меня за плечи.       — У твоего клана была еще одна особенность, — сообщает он. — Превосходные лекари и палачи. Говорят, они чувствовали строение чужого тела благодаря какой-то разновидности сенсорики. Хорошо, если ты унаследовал эту способность.       Мы провели в городе восемь дней. Забуза, уверившись в моем таланте, вывалил на меня ворох хирургических подробностей, и мы целый день проводили на помосте для казней. Я учился ломать и складывать кости, делать и вправлять вывихи, резать и зашивать — как ни странно, информация усваивалась легко, словно я все это уже знал, и просто вспоминал сейчас. Использованных бандитов не хоронили — бросали в воду, как приманку.       Люди продолжали приходить, хотя основная толпа собиралась в первый день. Было много детей, и я пулял в них шариками из воды, вызывая визг и хохот. Рыбаки поймали акулу и разделывали ее на том же помосте, по соседству с нами. По вечерам нас угощали копченой рыбой, в денежную корзину накидали много мелочи, и Забуза купил нам хорошей одежды, и красивый гребень для меня — мои волосы уже настолько отросли, что приходилось заплетать их в косу.       Несмотря на то, что я очень уставал умственно и физически — эти дни я воспринял, как отдых. Я хорошо справлялся и получал деньги, я был рад выполненной работе и похвалам учителя, я много и вкусно ел, каждый вечер отдыхал, отмокая в бадье с горячей водой, и пару раз купался в море.       Но вот эта неделя подошла к концу. В порт, разогнав рыбаков, пришел большой корабль, что-то выгрузил, что-то загрузил, а на следующее утро мы поднялись на палубу, и попрощались со страной Воды.       Впереди нас ждала страна Огня.