Нукенины

      Когда-то давно именно история клана Учиха сильнее всего задела меня, навсегда отвратив от мысли, что люди, сражающиеся за Коноху, защищают нечто хорошее. Пусть нынешний я – убийца среди убийц, но циничная подлость, с которой власти этой деревни натравили ребенка на его семью, до сих пор меня царапала. Да, можно было сказать, что народ не в ответе за тех, кто сидит наверху, но я вспоминал: "каждый народ имеет то правительство, которого заслуживает", и то, что карма в этом мире не пустой звук. Всякое зло возвращается злом, пусть не к тому, кто его совершил, так к его близким, к его вассалам. Хаширама пытался порвать этот круг, но только еще туже затянул петлю судьбы на шее своей семьи и своей деревни, усугубив зло обманом. Он мог сколько угодно говорить, что не хотел и сожалел, но когда слова расходятся с делами, это называется ложью. А уж если благие слова прикрывают злые дела…       Впрочем, не исключено, что он и впрямь не понимал, что делал. Но вышло то, что вышло, как и всегда. Идеалистам ставят памятники, а за их спиной дельцы получают прибыль с наивных детишек, привлеченных сияющими мечтами и трескучими фразами… и когда Наруто выкрикивал очередной "путь ниндзя", я видел ниточки, управляющие героем из темноты.       Я хотел помочь им, но как? Сказать: я видел будущее, бегите из Конохи? Смешно…       - Скажу тебе честно, Акено, будь я один – я бы сбежал, не раздумывая.       - А как же клан?       - Клан… в клане полно гордецов, упрямцев и дураков. Некоторые считают, что их долг, как клана Основателей – служить Конохе, забывая, что Коноха - это не дайме, а просто место, где живут люди. Другие думают, что чужое мнение их не касается, а третьи, вроде тебя, верят, что Коноха – это бог, а хокаге – жрец его. Те, кто постарше, уже поумнели, но они помнят тяжесть войны и не хотят ничего менять. И не понимают, что скоро земля загорится у них под ногами.       - Твои слова пугают… но если это правда, надо же что-то делать!       - А что мы можем сделать, восстание поднять, или хокаге на поединок вызвать? Так нам и дадут. Анбу наконец-то выполнят свое предназначение, вот чем это кончится…       - Какое предназначение? Это же просто элитная часть…       - Акено… ты дебил?       - Чего?       - А, ну да, ты же в академии учился, кто ж там будет такие подробности раскрывать… чтоб ты знал, мла-адшенький братец Хаширамы создал анбу, чтобы следить за нами и выискивать среди нас недовольных его гениальной политикой. Да и просто слишком сильных. А предки решили, что навязчивое внимание - это небольшая цена за мир, и со временем рассосется. Но, увы…       - Но это же подло!       - А кого это волнует? Уж точно, не Сарутоби. Полиция мешает его семейке торговать дурманом в окрестностях деревни, и если ему выдастся удобный случай от нас избавиться, он не задумается ни на миг. А уж создать доказательства измены проще простого, когда некому будет опровергнуть ложь.       - Сайто… почему ты так уверенно говоришь об этом?       - Потому, что я видел будущее…       Что? Еще один попаданец?       - Это редкий дар, хоть и не такой, как мангеке шаринган. И он доступен не только Учиха… это гадание по огню. Я обучался… не могу сказать, где. И я видел, как вода заливает огонь, как огонь пожирает сам себя, как огонь превращается в пепел. Как прошлое и будущее затягиваются паутиной забвения и обмана.       - Это ужасно. Неужели нет никакой надежды?       - Я не рассказал бы тебе об этом, если бы ее не было… я видел синюю звезду. Она встала из моря крови и была в стороне от него, она дышала холодом и светом, обещала покой и свободу. И если я найду ее… если увижу знак… я уйду. И я хочу спросить тебя, пойдешь ли ты со мной?

***

      Я находился в сомнениях.       Этот Сайто говорил о знаке. Если он – попаданец, то знаком он мог объявить что угодно, и спутник поверит – даже у меня через доски потолка от его глухого голоса, наполненного мучительной тревогой, волосы вставали дыбом. Он умело давил напарника, выводя разговор к своей цели. К побегу.       Но если это правда, и знак должен прийти от меня? Звезда, которая в стороне от моря крови, дышит холодом и светом, обещает покой и свободу… крайне поэтично, но определенное сходство имеется. Я приложу все старания, чтобы отвертеться от грядущей мясорубки, моя сила – лед и мой ясный рассудок, а покой и свобода – то, к чему я стремлюсь в этом мире.       Что же мне делать…       Ответ пришел вместе с Забузой – учитель принес сямисен.       Я не мастер играть, но для небогатой гостиницы мои умения годились.       Я не мог сказать – но я мог спеть. Знак там, или не знак, но шиноби не могут не уметь понимать намеков. Иначе это не шиноби, а покойники.       Надеюсь, они задержатся здесь до вечера. Только с учителем надо все же поговорить…       - Значит, Учиха… – пробормотал Забуза, почесывая лоб. – Везет же тебе, малыш…       - Так вы не против попробовать?       - Против? Ха! Как я могу быть против! Ты не знаешь, как корячились наши разведчики в прошлых войнах, чтобы добыть шаринган! И ни одному не удалось. Бьякуганов добыли пару десятков, а этих – шиш, от них даже относительно целых трупов не оставалось. Если нам будет удача, то мы не только натянем нос рыжей бабе в Кири, но и Конохе отвесим здоровенного пинка. Там у них, видишь ли, кризис власти – старая обезьяна избавляется от соперников. Сенджу уже извел, теперь Учиха на очереди, никакого гадания не надо, чтоб понять. Этот Сайто умный парень, и трезво оценивает свои силы – редкость среди выросших в Конохе. Там у них "патриотическое воспитание" весь разум убивает.       Так что, шанс упускать нельзя – если Учих и впрямь уничтожат, а эти двое останутся в живых, Конохе можно будет начинать копать могилу. Нет врага страшнее, чем жаждущий мести Учиха.       Когда мы, закончив дневные дела и обговорив несколько вариантов развития событий, пришли ужинать, Учиха были в зале – своим чутьем я различал их, как два сосуда, наполненных жгучим огнем. Они выглядели похоже на нас – бродяги-наемники не слишком высокого полета. Оба черноволосые, черноглазые, темно-смуглые, как сосновая кора, и молодые, лет пятнадцати на вид. Один – по голосу я узнал Сайто – был не слишком красивым, грубоватое лицо было угрюмым и малоподвижным, а в его коротких черных волосах пробилась седина. Второй имел красивые, тонкие и живые черты, и длинный хвост на макушке. Интересно, эта внешность – маска?       Съев свой рис, я достал сямисен.       Шиноби не слагали песен, да и местная песенная традиция отличалась от земной. У самураев были хокку и танка, и прочие разнообразности искусства, а шиноби предпочитали малорифмованные легенды и повести нараспев.       Я спел легенду о Десятке Храбрецов, облагороженную версию истории, рассказанной Забузой, спел о духах, танцующих на Священной Горе, о том, как охотники ловили кицуне, и о любви двух самураев, которые по воле своих дайме вынуждены были сражаться друг с другом.       Постепенно ко мне начали прислушиваться. Я понимал: природа наградила меня чистым и звучным голосом, музыкальным слухом и ловкими пальцами. Я пел негромко, словно бы только для учителя и самого себя, зная, что к дерущему глотку прислушиваются в два раза меньше. И следил за Учихами.       Последней была легенда о двух братьях. Если честно – я сочинил ее сам. Я пел, и чувствовал, как в такт моим словам вспыхивает огонь двух душ, измученных тревогой.       Давным-давно в далеких краях жил великий владыка, который был так силен, что люди нарекли его богом. По его воле его земля стала такой плодородной, что брошенное в нее зерно уже на завтрашний день давало урожай, погода всегда была благоприятной, не было болезней и войн. Владыка был мудрым и добрым, и хотел, чтобы все люди стали такими же.       У владыки было два сына. Старший, умный и сильный, с малых лет полюбил учиться. Он говорил с другими умными людьми, с учеными и воинами, стараясь постигать их мудрость. Он ни минуты не сидел без дела, и люди звали его гением. Но большой разум – тяжелое бремя. С детских лет старший сын был серьезным, а когда он вырос, люди стали звать его разрешать их споры и защищать от разбойников, жаловались ему на своих правителей и соседей. Чем больше он общался с надменными воинами и князьями, с вороватыми и циничными торговцами, с лживыми и подлыми людьми, тем больше он убеждался в том, что доброта и мудрость в душах редки, как птица феникс, и только сила способна заставить людей подчиняться закону. Характер его окончательно испортился, став тяжелым и суровым.       Младший же был совсем не таков – он больше любил веселье и праздники. Он обладал открытым и добрым нравом, и каждому знакомому дарил свою дружбу. Он готов был каждому помочь, а вернее – попросить помочь своего отца, тогда, как от старшего сына можно было дождаться максимум – совета, не то, что привилегий и богатств. Младший сын старался прощать людей, быть добрым, как завещал отец, а в то, что люди могут его обманывать, вовсе не верил. Люди любили его: ведь с него можно было многое взять.       Но самое главное – его любил отец. И когда пришло время, оставил свое владение младшему сыну в обход старшего. А когда старший возмутился, прогнал его и проклял.       Но чтобы быть хорошим правителем, мало быть любимым людьми, тем более, что эта любовь несла в себе изрядную долю корысти. И страна начала расползаться, как ветошь в руках. Князья перессорились, а изгнанный старший сын уже не мог их мирить – и так зародились искры грядущей междуусобицы.       Прошли века. Память о великом правителе осталась лишь в легендах. Потомки младшего сына постепенно теряли власть, не в силах совладать с огромной толпой союзников, каждый из которых хотел для себя еще больших привилегий. И не нашли ничего лучше, чем обвинить в своих бедах потомков старшего сына, которые крепко держали в руках свои владения на самом краю земли.       Так началась великая война. Длилась она полный срок человеческой жизни, и обе страны были разорены. А те, кто властвовал над ними, были вынуждены бежать и скрываться, ибо против них обратились не только люди чужого рода, но и собственные подданные, измученные войной. Они ушли, уподобившись духам леса, но ненависть их не утихла – и долгие века длится их война, хоть и причины ее позабылись…       Когда я закончил, в зале стояла мертвая тишина. Я бросил взгляд на Учих и чуть не вздрогнул: простоватые облики и густой загар растворились, и проглянули настоящие лица: бледные и напряженные. Младший подался вперед, распахнув глаза, в которых расплывались черно-огненные вихри, а старший вцепился пальцами в столик, крепко зажмурившись. Да, не ожидал я такого эффекта… неужели со своим сочинительством я угадал больше, чем на первую четверть?       А потом началось: нам с поклонами понесли угощения и деньги. Я улыбался и благодарил, Забуза с гордым видом нанизывал монеты на шнурок.       Старший Учиха вытер глаза клочком белой ткани – на нем остались темные пятна, и пихнул младшего. Прежние облики восстановились, шиноби переглянулись между собой, их глаза на миг вспыхнули алым. А потом старший выбрался из-за столика и пошел к нам.       Я напрягся. Лицо у него было такое, словно он сам не знал, что делать, то ли обнять меня, то ли в ноги упасть, то ли голову оторвать. Но с каждым шагом он словно натягивал маску спокойствия и вежливой улыбки.       - Добрый вечер.       - Добрый, – согласился учитель.       - Ваш ученик прекрасно поет.       - Он способный мальчик.       - Вот только последняя легенда… я никогда не слышал ее от бродячих певцов. Откуда она?       - Я сочинил ее сам!       Учиха дрогнул, посмотрел на меня в упор.       - Это… хорошо, когда дети интересуются не только оружием.       - Хаку – очень добрый мальчик. – Забуза бросил на меня короткий острый взгляд. – По-своему, конечно… прежде, чем я его нашел, он почти год в одиночку бродил по охваченной гражданской войной стране. Дивно, что он сумел выжить в этом море крови и сохранить в душе свет.       Учиха не изменился в лице, но я чувствовал, что пламя его души вспыхнуло, как костер, политый маслом.       - Может быть, он споет что-нибудь еще из того, что сочинил сам? Хорошая песня – лекарство для сердца.       - Может и споет. Хаку?       - Спою, – я погладил инструмент. – Но я сочинил всего три песни, и эта легенда первая. А вторая, надеюсь, она не заденет вас… о тех, кого зовут нукенинами…       "Простите, сэр Редьярд, певец солдатской доблести, что я так использую ваши стихи…"       - Неважный мир Рикудо нам скропал. Тот, кто прошел насквозь военный ад И добровольно "без вести пропал", Не беспокойтесь, не придет назад!       …Они сияют. Я скольжу взглядом словно бы в пространство, и вижу сквозь пленку иллюзии, как в глазах сидящего напротив человека крутятся огненные спирали. Неужели это знаменитый Мангеке Шаринган?       Все Каге врали вам средь бела дня, Что мы погибли смертью храбрецов. И речи на могилах - болтовня, Нам это лучше знать, в конце концов. Меднин приходят после воронья, Когда не разберешь, где рот, где нос. И только форма рваная моя Им может сделать на меня донос. Но я ее заставлю промолчать. Потом лопаты землю заскребут, И где-то снова можно жизнь начать, Когда тебя заочно погребут.       Человек напротив смотрит на меня, как на божественное откровение. Мангеке шаринган… что увидят во мне эти глаза? И – поверят ли искреннему желанию помочь?       Мы будем ждать в лесах до темноты – Пока на перекличке подтвердят, Что мы убиты, стало быть, чисты; Потом пойдем, куда глаза глядят. Мы снова сможем девочек любить, Могилы наши зарастут травой, И траурные песни, так и быть, Наш смертный грех покроют с головой. Причины дезертирства без труда Поймет генин. Для нас они честны. А что до ваших мнений, господа,- Нам ваши мненья, право, не нужны.*