Нукенины

      — Скажи, Хаку, если бы тебе пришлось выбирать между желанием сердца и долгом, что бы ты делал?       — Смотря, кому я должен.       Мы, я и Акено, сидели на энгаве и пили чай. Учитель снова ушел на поиски какой-нибудь работы, теперь уже вместе с Сайто, а мы остались здесь, и младший Учиха донимал меня расспросами.       Откуда я взял вчерашнюю песню? Сам сочинил, что еще сказать?       — Вот скажем, учителю я должен без вопросов, он учит, заботится, помогает. Если я влипну, он попытается спасти меня, так же, как я его. Я люблю его и всегда помогу ему, и никаких противоречий между желанием и долгом у меня нет. А если некий наниматель не хочет платить деньги и пытается подстроить так, чтоб мы умерли на задании или прямо убить нас, ослабленных после работы, мы ему ничего не должны, кроме хорошего удара в зубы, чтоб впредь неповадно было.       — Вот как…       Похоже, мои слова стали для него откровением. Ками-сама, какие же они все… маленькие. Кунай в зубы, и во славу Конохи вперед!.. думать? Не, не слышали.       — И ты счастлив? Ты ни о чем не мечтаешь больше? Когда мне было столько лет, сколько тебе, я мечтал стать великим воином, прославиться, чтоб все меня знали…       — Еще полгода назад я мечтал о чашке риса и теплом угле. А великим воином мне придется стать просто, чтобы выжить. Но если хочешь знать, я мечтаю о доме. Большом доме для большой семьи, с двумя этажами и садом. И непременно возле реки, чтоб лотосы цвели и можно было ловить рыбу. Чтоб рядом был мой учитель, семья и друзья… и чтобы из этого дома можно было уйти, не боясь, что вернешься на пепелище…       Учиха дрогнул, повел плечами.       — Этой мечте трудно будет сбыться в нашем мире.       — Что легко дается, то меньше ценится. И если я когда-нибудь войду в этот дом, я хочу, чтобы его разделили со мной мои близкие. Дом, где не будет лжи и интриг… где можно не бояться, что тебя подставят или ударят в спину.       — Похоже, теперь и я буду мечтать об этом, — грустно сказал Учиха. — Раньше как-то не задумывался…       — Разумеется. Ты ведь шиноби из великой деревни? Такова их политика. Послушные орудия удобнее тех, кто думает, задает вопросы…       — И что же нам делать? — прошептал он. — Мы в ловушке. Уйти в нукенины всей семьей?       — Мы будем ждать в лесах до темноты — Пока на перекличке подтвердят, Что мы убиты, стало быть, чисты; Потом пойдем, куда глаза глядят, — процитировал я. — Кто знает, сколько пропавших без вести и объявленных мертвыми мертвы на самом деле? Спасай то, что можешь спасти, а не сможешь — отомсти. Невелика доблесть вспороть себе живот лишь потому, что судьба повернулась задом.       — Для тебя все так просто…       — А жизнь вообще проста, это люди ее усложняют зачем-то. Насочиняли себе правил…       — Дело не в запретах. Я действительно из великой деревни, но у меня и семья есть. И это очень большая семья.       — Великий клан? Ты не Учиха ли часом?       — По маскировке незачет, — грустно хмыкнул он. — Где я прокололся?       — Нигде. И одновременно много где. То, что ты шиноби, нам с сэнсэем заметно. То, что ты из великой деревни, можно предположить по качественной обуви и одежде — мелкие деревни предпочитают гэта, либо бегают босиком, а одеваются в то, чего испортить не жалко. То, что ты из Конохи, вычисляется методом исключения. То, что у тебя и твоего друга проблемы, я заметил вчера, когда пел о нукенинах. Сегодня, когда я заговорил о подставе от нанимателя, ты напрягся. Недобросовестные наниматели встречаются сплошь и рядом, это не та проблема, из-за которой нужно сбегать в нукенины. Значит, проблемы в самой деревне. А политика Хирузена всем известна еще со второй войны — чем меньше сильных шиноби, тем меньше угроз его власти. А власть ему нужна, чтобы получать прибыль — не знаю, как насчет других, но с Киригакуре его семейка торговала весьма активно. На саму Коноху ему наплевать. Есть сведения, что многие Сенджу погибли не столько в боях с врагами, сколько от ударов в спину. Кто на очереди?       — В спину… — прошептал он и горько рассмеялся. — Как это… символично.       — О чем ты?       — А, так… старая история. Ты знаешь, кто основал Коноху? Учиха Мадара и Сенджу Хаширама. Они назывались друзьями, а потом Мадара то ли власть захватить захотел, то ли с ума сошел и решил уничтожить Коноху… короче, между ними случился поединок и Сенджу убил Мадару ударом в спину. Во имя защиты деревни… хотя, в последнее время я во всем сомневаюсь. Может быть, просто конкурента убирал. Он владел элементом Дерева, и вполне мог вырастить какую-нибудь отраву, вызывающую помутнение рассудка.       — Печально.       — Да… слушай, а ты сам не из Нара, случаем? Что-то многовато я тебе рассказал.       — Убьешь меня теперь?       — Нет, что ты… мы же теперь, считай, идем по одной дороге.       — Ты решился? А как же твой друг?       — Сайто давно уже говорил со мной о побеге. Да и семья у него, я уверен, «сидит на походном мешке». Это очень закрытые люди, и очень сильные, даже среди нашего клана, что он сам, что его мать, что бабка. Если дело обернется совсем плохо, они исчезнут из Конохи, как будто их и не было, и не станут колебаться ни на миг.       — Умные люди.       — Да уж, не самураи.       — Что ты будешь делать теперь? Вернешься в Коноху?       — Наверное, нам все же придется умереть…       Забуза нашел нам работу в охране рыбного каравана одного богатого купца. Впрочем, теперь для конспирации учителя звали Сайдзо Хагакурэ, меня он представил своим сыном, Учих — братьями, а на закате в доме, из которого недавно уехал хозяин, прогремел взрыв. От хлипкой деревянной постройки остались одни щепки, и чудом не начался пожар. А в котловане на месте взрыва, в мешанине земли и камня, обнаружились два не поддающихся опознанию тела, обгоревших почти до костей.       Полдела было сделано.       Вереница телег катилась по дороге, благоухая рыбой. Учитель травил байки в хвосте каравана, Акено внимал ему, приоткрыв рот, а Сайто, сидя со мной на передней телеге, медитировал, надвинув на глаза соломенную шляпу.       А я думал о будущем.       Раньше я полагал, что мы с учителем надолго останемся бродягами налегке. Но теперь к нам присоединились двое Учих, и мне упорно казалось, что они будут не последними. Даже не учитывая слова Акено…       Нет, может быть и так, что мы доедем до конечной точки каравана, расстанемся и больше не встретим друг друга. Но Забуза слишком уж довольно ухмылялся, посматривая на «братьев» с гордостью полководца победившей армии. Он рад был возможности нагадить Конохе. Если количество беглецов увеличится, да еще среди них будут женщины и дети, им понадобятся союзники. Так почему бы и не мы?       Внезапно мир мигнул. В затылке под волосами зачесалось, и картинка перед глазами раздвоилась — одним глазом я продолжал видеть серую ленту дороги, петляющую в холмах, а вторым созерцал какое-то психоделическое пространство.       Двоящийся Учиха, кажется, был озадачен еще сильней моего.       Я скроил удивленную физиономию и уставился на него в упор. Сайто моргнул, щекотка стала сильнее.       «Кто ты?» — раздался его голос прямо в моей голове.       «Не понял вопроса», — ответил я, стараясь сохранять неподвижность.       «Ты не простой мальчишка, — Учиха нервно сплел пальцы. — Я говорил с Акено. Он не почувствовал в тебе угрозы. Но ты много знаешь. Слишком много для сына безродного наемника…»       «Мой учитель далеко не простой наемник».       «А еще он тебе не отец».       «По крови — нет, но что это меняет?»       «Кто он? Потомок древнего клана? Беглый дзенин великой деревни? Шпион, провокатор?»       «Да, да, нет».       «Вы специально подталкивали нас к побегу?»       «Наша встреча была случайной, если ты это имеешь в виду».       «И ты совершенно случайно спел песню об Источнике Раздора?»       «Нет… просто я увидел вас и вспомнил сон, который снился мне когда-то давно».       Я не лгал. Я действительно видел во сне картинки из «Наруто». В прошлой жизни…       «Два брата сражаются — из века в век, из жизни в жизнь. А отец наблюдает за их боем… вы похожи на старшего из братьев. У вас одинаковые глаза.»       Сайто-в-реальности не шелохнулся, но у Сайто-в-иллюзии стал совершенно безумный вид.       «Кто же ты? — он коснулся пальцами моего лица. — Посланец богов-хранителей клана? Воплощение Индры, пришедший спасти семью?»       «Я сын крестьянина с Островов и женщины из клана Юки. Оба они погибли, а Сайдзо-сан взял меня к себе».       «Почему ты помог нам?»       «Потому, что мог помочь».       Я посмотрел в глаза Учиха, в черно-кровавые бездны, манящие безумием.       «Я — потомок древнего рода, уничтоженного в интригах, и я никому не желаю своей судьбы. Слава об Учиха гремит на весь мир — мне противна мысль о том, что ваши дети станут безвольными игрушками в чужих руках. Такими, каким чуть не сделался я».       «Да… да, это возможно… — он сдвинул брови, сжал челюсти. — Проклятые гордецы… нет бы сами, так ведь младших за собой волокут…       «Скажи, ты вмешаешься? Поможешь им?»       «Поможешь? — Он горько рассмеялся. — А дальше что? Снова три сотни против всего мира, как в эпоху Сэнгоку? Но что останется от нас, привыкших к надежной защите конохских стен, и отвыкших рвать жилы в запредельных усилиях? Старики говорят — слабеем… это правда. Чтобы вырасти сильными, нам нужно вечное напряжение, вечная опасность, с самого детства, с того мига, когда мы осознаем слово «смерть». А мы… дети до двенадцати лет ходят в академию, и попробуй их туда не отдай. И боятся не врага, а плохих оценок! А потом — гибнут в простейших разборках с бандитами…»       Учиха отвернулся.       «Но это твоя семья», — тихо напомнил я.       «Да… это моя семья».       Красно-черный мир с белым пятном луны над головой стал объемнее и ярче. Реальность отдалилась, время текло, как тягучий соус, и внезапно я почувствовал, что у моего собеседника очень болит голова. Что он устал, чудовищно устал от вранья и тревоги. Что он хочет все бросить и просто уйти, скрыться в темноту и тишину. Но…       Красные нити держат его. Нити — люди, дети и взрослые, гордецы, упрямцы, умники, родные, любимые дураки. И где-то там — в реальности — звенит смех Акено. Слабого, глупого, наивного и доброго Акено, которого он любит гораздо больше, чем положено любить друга.       Чувства Учиха… мне, чей внутренний дом в безмятежном сне зимнего леса, они кажутся сильными, почти до боли, обжигают, оплавляя лед. Я — в иллюзии — протягиваю руку, касаюсь лохматого затылка, пытаясь передать часть прохлады и покоя. Он вздрагивает, не понимая, что происходит, но чувствуя, что я хочу помочь. И у меня получается.       Боль отпускает его. Мир светлеет — это уже не лужа крови и смолы, а розоватые лучи рассвета на черных скалах. Он смотрит — мы смотрим — одними глазами. И медленно-медленно мы поворачиваемся, чтобы глядеть вперед.       «Знаешь, — говорит он. — Спасибо тебе. Без твоей песни я бы не решился. А теперь, когда мы… ушли… мне будет гораздо проще».       На его лице ясная улыбка человека, который все для себя решил.