Нукенины

      Искусство печатей на самом деле очень древнее, и если верить легендам, возникло оно задолго до Рикудо, еще с тех пор, когда люди рисовали картинки углем на стенах пещер. Точный глаз и верная рука — вот и все, что нужно для дела.       Узумаки считались лучшими мастерами печатей в мире. На самом деле, как я узнал от учителя, секрет их мастерства заключался в громадных резервах и особых закрепляющих свойствах чакры — к примеру, если печать, созданная обычным шиноби, прослужит год, печать Узумаки прослужит лет десять и больше. Но и здесь был выход — например, рисовать печати не на бумаге или шелке, а на камне или металле. У Забузы была такая, помогавшая в контроле чакры, выгравированная на золотой пластинке, вшитая под кожу предплечья. Разумеется, сработанная не Узумаки. Как он говорил, красноголовые обычно брали грубой силой, и если уж накладывали печать на человека, то он нередко превращался в ее придаток, в муху, сидящую на шкуре лошади.       Разумеется, Узумаки за свою работу заламывали дикие деньги, а от конкурентов старались избавляться, и шиноби с материка это не нравилось. До поры печатников спасал союз с Сенджу, а потом и с Конохой, но во время последней большой войны между странами руководство Конохи решило разменять слишком много о себе полагавшего союзника на пару вражеских армий. Конечно, в Конохе не ожидали полного уничтожения островной деревни, но не учли, насколько Узушио всех достала — как я понял из слов учителя, она долгое время была для этого мира чем-то вроде Британской империи или США — пакости, провокации и шпионы сыпались оттуда, как рис из рваного мешка. Конечно, за последнее столетие Узушио потеряла влияние и силу, но не наглость, и когда выдался шанс от нее избавиться, Кумо и Кири воспользовались им в полной мере.       А печати, что… древнее искусство нисколько не пострадало. Недовольна была одна Коноха, потерявшая поставщика.       Большие бочки были с шести сторон обклеены печатями, отвечающими за свежесть продукта. От них веяло знакомым снежным холодом — я видел, что внутри рыба переложена травками и мелкой ледяной крупой, хотя в этом не было особой необходимости, печати, насколько я сумел понять, полностью останавливали движение молекул внутри бочки. Потому-то лед не таял, а травки сохраняли зеленый вид.       Печати были и у Учих. У Акено в поясе, у Сайто прямо на ладонях, кажется, для хранения клинков — я заметил это по движению чакры. Спорное решение, по мне любая структура, вклинившаяся в чакрапотоки — уязвимость, но Учихе это не мешало — он был мечник. Я немного тренировался с ним, учась противостоять новому стилю боя, сложному и красивому. Я мог бы его освоить, хоть и не настолько быстро, как Учиха с шаринганом, но, подумав, решил, что дело того не стоит — главное, знать, как противостоять.       На самом деле, не слишком сложно, если обладаешь превосходящей скоростью. Я метал ледяные сенбоны все же чуть быстрее, чем Сайто замахивался — куски моей чакры, принявшей форму льда, оцарапали его щеки. Посмотрев на это, учитель решил, что мне пришло время всерьез осваивать кендзюцу.       Умение чувствовать меч, как продолжение себя. Любой меч — как живое продолжение, вот в чем был секрет мечника. Поэтому ему не сильно мешало изменение формы клинка, и как следствие — изменение стиля работы с ним.       Но речь не о нем, а обо мне. Разминка, упражнения, тренировки на привалах — это хорошо, но этого мало, неизмеримо мало для настоящего мастерства…       Как изучить за пару месяцев то, на что должна уходить хотя бы пара лет?       Ответ: секретные техники мечников. От них адски болит все, что может болеть, но они реально работают. Если ты не учился кендзюцу с пеленок, если у тебя нет в распоряжении полигона и много-много свободного времени, но тебе действительно надо все это освоить, причем, освоить хорошо, а не на уровне «взять меч и ударить им по противнику».       Я даже думать об этом не хочу — тошнит. Куда уж разглашать… забыть, как страшный сон, и радоваться, что все закончилось.       Мы ехали и ехали — дорога тянулась пыльной серой лентой среди лесов, холмов и полей. Над дорогой кружились мошки, вслед за караваном тянулась дымкой поднятая пыль, в прозрачном небе на востоке плыли вершины невысоких гор.       Есть нечто особенное в том, чтобы путешествовать вот так — время в дороге растягивается, как капля густого сиропа. Пару раз на нас напали разбойники, пришлось слезать с телеги и метать сенбоны. А в остальном я спал в телеге, пережидая приступы боли от техники мечников. Учихи меня больше не тревожили — шептались о чем-то друг с другом, а учитель травил байки в другом конце каравана.       Мы уже подъезжали к Рю, когда я слегка очухался. Первый большой город, в котором я побываю, стоит внимания — поэтому я угомонил технику, оставившую легкое нытье в мышцах, и выбрался из телеги, привычно послав нахуй отпустившего сальную шуточку караванщика.       — Здесь мы проездом, — тихо объяснил мне Забуза. — Караван идет до столицы, а в городе отдых и ремонт, но время до завтрашнего утра у нас есть. В бордель и кабак ходить тебе еще рано, поэтому можешь просто погулять и осмотреться. Купи себе сладостей каких-нибудь…       В самом деле: куда пойти приличному попаданцу, если ни бордель, ни кабак недоступны?       На рынок.       О… это было нечто.       Не то, чтобы базар был сильно велик по размеру, или особенно шумен, или там торговали чем-то особенным. Просто здесь я впервые увидел, как рассчитываются рисом, а не просто меняют мешок на козу и трех куриц. На огромных — реально, очень больших весах — взвешивается сначала та самая коза, роскошная, белая и чистенькая. Потом знатоки дают оценку физическому состоянию животного, и переводят все в меры зерна. Зерно рассыпают на широкий противень, чтоб было видно, что туда не подложили камешков. Потом взвешивается мешок, потом в него засыпается рис и отнимается вес мешка. Расчет!       Занятно. Но оправдано: человеку из глухой деревни надежнее брать натурой, чем кусочком металла. В тарелку его не положишь… натурой берет, натурой отдает. Вот, как этот мужик, продающий козу, продавал заодно и девочку лет пяти. Не прокормить, мол, много девочек в семье. Мелочь любопытно вертела головой и вовсе не выглядела огорченной своим положением.       Я купил себе данго и сушеных слив, полюбовался на игру в чашки (три чашки и большая красная бусина), и собрался уже уходить, когда почувствовал нечто странное. Чакра… или ощущение… словно плывущий в воздухе сладкий запах болотных цветов…       Это было ощущение пассивной опасности — как трясина на болоте, или греющаяся на камне змея.       Откуда?       Я огляделся, пытаясь понять, что это было. Учитель ощущался мною ясно и остро, как летящий в лицо клинок, Учихи крутились где-то на краю восприятия, а это…       Мелькнуло и пропало.       Мое внимание привлекла женщина в темном кимоно, удаляющаяся от рынка по широкой улице. Я не видел ее лица — лишь гладкий узел густых черных волос, но мог оценить грацию движений, осанку и изящество, с которым она двигалась — было в ней что-то плавно-змеиное.       Возможно, она — куноичи? Гражданские двигаются по-другому…       Стоит ли мне следовать за ней?       Мне этого хотелось. Как она двигалась! Песня, которая звучит всем телом, влекущая мелодия в каждой складке темных шелков, тонкий шлейф этого сладкого аромата… смотреть и смотреть, пить глазами, как воду в жаркий день…       И — ощущение опасности, немигающий змеиный взгляд.       Прикрыв глаза, я выполнил несколько дыхательных упражнений, и поспешил в гостиницу.       — Говоришь, потянуло со страшной силой? — спросил учитель. — Слышал я о таких женщинах… их называют Уцукуси-са о нусумимасу. Возможно, ты наткнулся на одну из них.       — И чем это могло мне грозить?       — Как сказать… они обычно к детям хорошо относятся, особенно, к таким красивым, как ты, но что у них в голове творится — биджу знает. Эта госпожа могла зазвать тебя к себе в дом, угостить сладостями, подарить что-нибудь и отпустить. Могла выпить из тебя чакру или научить чему-нибудь интересному. А могла и заморочить голову так, что ты навсегда остался бы при ней. У тебя сильная воля, да еще помогло то, что ты пока не дорос до того, чтоб желать женщину. Иначе пошел бы за ней, как теленок на веревочке.       — Мне стоит ее опасаться?       — Не думаю. Вряд ли она приманивала именно тебя, просто почувствовала сильную чакру и позвала. Уцукуси не преследуют людей — по крайней мере, я о таком не слышал, если не получилось заманить с первого раза, она не будет пытаться поймать тебя снова.       Эти слова успокоили меня — теперь я знал, с чем столкнулся, и почти не испугался, только встревожился, когда вечером, выйдя во двор, увидел знакомую фигуру в темном кимоно. Женщина обернулась и улыбнулась, кажется, всем лицом.       — Здравствуй, дитя.       — Здравствуйте, госпожа.       — Ты боишься меня?       — Не очень…       Она поманила меня, и я медленно приблизился, готовясь создать ледяные иглы.       — Шиноби, — госпожа печально вздохнула. — Уродуете себя недоверием, злобой…       — Такова наша жизнь.       — Но это так печально… ты позволишь мне обнять тебя?       Мое чутье опасности молчало. Похоже, эта женщина действительно не хотела мне зла. Я подошел, и она опустилась на колени, притянув меня к себе.       — Ты так красив, — шепнула на ухо. — Не хочу, чтоб эту красоту испортили шрамы. Прими мой подарок: отныне все твои раны будут заживать бесследно.       — Спасибо, госпожа… но зачем вы это делаете? Только потому, что у меня такое лицо?       — Конечно! Малыш, может, тебе это покажется глупым, но я вижу, что твоя душа добра и благородна. Пусть твоя внешняя красота соответствует внутренней. А мир станет немного лучше хотя бы на капельку добра и красоты.       Женщина поцеловала меня в лоб, поднялась и ушла, ступая так мягко, что я слышал только шорох ее одежды.       А на утро оказалось, что техника мечников завершила свою работу на несколько недель раньше, чем планировалось, и я пару часов с радостными воплями скакал вокруг учителя, наслаждаясь тем, что у меня наконец-то получаются все эти хитрые приемы, и я больше не запутываюсь в ногах на середине связки.