Нукенины

      Столица! Как много в этом слове…       И вообще — много.       Всего — людей, зверей, крытых повозок и крестьянских телег, домов, лавок, храмов…       Вокруг нас качалось людское море. Все двигалось, словно в ритме какого-то странного сложного танца, где голоса животных и их хозяев, крики, ругань и смех сливались в музыку, и под эту музыку важно шествовали роскошно одетые господа, плыли над толпой экипажи знатных дам, выпрямив спины, вышагивали самураи и легко перелетали с крыши на крышу шиноби.       — В столице жизнь дорога, — сообщил мне учитель. — Так что, рассчитаемся с клиентом и поищем гостиницу в предместье.       Сэнсэй был прав, да и шум большого города не слишком нравился мне. Посмотреть на все это, конечно, было интересно, но жить хотелось в месте поспокойнее.       С Учихами мы расстались — наверное, у них были какие-то свои дела, к которым они не хотели допускать посторонних. Дела были и у нас — навестить аптеки и оружейные, легальные, не совсем легальные и совсем не легальные — по крайней мере, в нескольких лавочках учитель и продавец продемонстрировали поразительную ловкость рук, совершая сделки.       Гостиницу мы нашли уже ближе к ночи — вполне приличную, и после умывания устроились спать. Ну, как устроились… сэнсэй спал, а я караулил. Мой черед стоять в дозоре шел первым. Вот я и сидел, прислонившись к решетке окна.       И размышлял о жизни.       Вчера, только приехав в город, я видел на улице нескольких шиноби с протекторами Конохи — и вероятно, Учихи заметили их раньше, поскольку бесследно растворились за несколько минут до того. Я думал о скрытых деревнях, пытался представить, какой была бы моя жизнь, если б я оказался в одной из них.       Кири? У меня был бы выбор: стать карателем на поводке у Ягуры или умереть. Не очень-то привлекательно, верно?       Коноха? О, там бы меня, носителя ценного генома, приняли с распростертыми объятиями… а потом, после тысячи проверок надели бы крепкий ошейник с поводком, другой конец которого держал бы хорошо, если сам хокаге. Но мог он достаться и закулисным воротилам, тем же советникам или Шимуре. Наивно полагать, что в военное поселение можно прийти, сказать: «здравствуйте, вот он — я», и тут же стать своим. К новичку в закрытом коллективе всегда относятся настороженно, а уж если этот новичок чем-то необычен и талантлив, настороженность с высокой вероятностью может смениться неприязнью. Выскочка, мол… простые шиноби годами пашут, чтоб на ранг чунина попасть, а тут приходит некий хрен с горы с крутым геномом, и загребает к себе все, к чему другие годами стремились сквозь кровь и пот!       Особенно, гарем на развод. Кому-то это покажется крутым и заманчивым, а я никогда не смогу перестать думать о том, где на самом деле работают красивые девушки, с которыми буду ложиться в постель, и сколько им заплатят за миссию «роди ребенка от парня с ценным геномом». И не надо говорить, что в Конохе бы никогда! Так делают в Кири, так делают в Суне, так делают в десятках мелких деревень — и не нужно сомневаться в том, что штат медовых куноичи Конохи велик и обширен.       Паранойя? Разумеется. Но шиноби и романтика плохо совместимы.       Я обвел взглядом комнату: низкий столик, выцветшие ширмы, вытертые татами, у стены футон, на котором спит учитель. Дыхания не слышно: только чуть поднимается и опускается грудь.       Сквознячок из щели в раме щекочет мою голову. Небогатая гостиница — нужник во дворе, вместо ванны бочка и кувшин. Водопровод появился относительно недавно, причем, его авторами считались шиноби Суны, творчески развившие оросительную систему своих огородов. В Конохе, как я слышал, после последней войны строили новые дома уже с ним — и с электричеством, пришедшим из страны Молний. Комфорт…       И цена этого комфорта.       Кому-то покажется: ну, а чо такова, подумаешь, промаринуют под наблюдением пару лет, подумаешь, пару неблаговидных приказов исполнишь… зато теплый сортир, полигоны и спарринг-партнеры для тренировок, магазины со всем, что может быть потребно, опытные ирьенины в госпитале, сильные напарники, которые тебя поддержат… только вот те, кто думает так, забывают одну вещь. Конохагакуре — поселение наемных убийц, людей с весьма своеобразными взглядами на жизнь и с Кодексом, написанным человеком, явно мечтавшим об армии зомби.       Нет, это все меня не смущает. Я сам убийца, но пока я нукенин — я свободен и выбирать себе цели. Хочу — глотки режу, хочу — караваны сторожу… да с моей внешностью не проблемой станет даже к какому-нибудь аристократу устроиться, в ночную стражу, хе-хе… а почему бы и нет, если он будет приятной внешности и не будет страдать извращениями.       А шиноби великой деревни является — вот сюрприз! — военнообязанным. И если какого-нибудь слабосилка еще могут оставить в покое — пусть себе ходит на низкоранговые миссии, то сильного или талантливого запрягут непременно, и никого не будет интересовать, что он, быть может, убежденный пацифист. Пацифизм, это не про меня, конечно, но на что еще можно употребить мои таланты кроме украшения улиц к зимним праздникам? Первый пример, что в голову приходит: медовые миссии. Красота — для того, чтоб беспалевно подобраться к цели, стихия льда — для того, чтоб, наморозить льдинку, которая порвет сосуды в сердце или в мозгу. И привет — поцелуй смерти, который, в отличие от обычных методов вроде откушенного языка следов не оставляет. Классический инсульт во время секса.       Думаете, смогу отказаться? Напрасно. Это урожденные ниндзя Конохи могут харчами перебирать, да и то, не все, не всегда, и не всякими. А если я, со стороны пришедший, носом крутить начну, то услышу примерно следующее: тебя, дорогой, никто сюда не звал. Ты сам пришел, бедным просителем — пофиг на твои таланты и твои гены, еще неизвестно, как они унаследуются. Пришел ты, значит, незваный, получил здесь место и содержание, и думаешь, что платить за него не надо? Короче, вот тебе миссия, встал и пошел отдавать долг родной деревне! Иначе с тобой уже не мы, а добрый дядя-следователь поговорит…       Вот так и выйдет, что останусь я на всю жизнь обязан. И ведь не жизнью, а всего-то увеличением комфорта. Был бы, как в прошлой жизни, девушкой, еще бы подумал, а так… водопровод, это, конечно, хорошо, но платить за него постоянным ощущением ошейника на горле? Никакой ведь жизненной необходимости в Конохе у меня нет. И те же медовые миссии… есть, все же, у меня предел. Если припрет, пожалуй, еще и не так раскорячишься, вспомнить только зиму на островах. Но это мой выбор будет. Только мой, а не какого-нибудь старого хрена, который мне миссию даст и с меня прибыль получит.       В чем разница для меня?       В иллюзии выбора? В иллюзии свободы? Или…       В отсутствии доверия, пожалуй.       Такому, как нынешний хокаге, верить? Хорошая шутка. Доверять, пожалуй, было бы можно, если б у нас были общие интересы, да еще у меня были бы силы и ресурсы, сравнимые или превосходящие его собственные, дабы вовремя узнавать и пресекать мошеннические поползновения Сарутоби. В нынешнем состоянии я буду только пешкой… ну, или фигурой для сеги. Сильной, да…, но фигура на то и фигура, что ею кто угодно и как угодно может играть. Да и желания фигур игроков не волнуют. А я не гений интригоплетения, и не настолько идиот, чтоб полагать, будто смогу переиграть мастеров. Пусть воплощенная реальность и стоит на моей стороне, но я не сделался непобедимым и неуязвимым. Все мои таланты — мой геном и послезнание, с которым надо обращаться крайне осторожно, чтоб все не покатилось к черту…       Верить можно такому, как Хаширама. О, насчет веры — никаких вопросов! Искренен, как клинок в спину… но доверять? Доверять такому, как Хаширама, все равно, что зимней погоде на Островах, которая легко предсказуема и предсказуемо хренова. Что дождь со снегом, что снег с дождем.       И четыре мировые войны — три прошедших, плюс грядущая — тому пример.       Нам с учителем в нынешней ситуации надо не искать, к кому прибиться, ибо в шторм среди моря у лодки больше шансов уцелеть, чем у острых скал. Нам надо между этими скалами маневрировать так, чтоб не разбило.

***

      Мне снился снег.       Он падал крупными хлопьями, укрывая белым полотном черную, раскисшую от крови землю, и мертвые тела на ней.       Я стоял на поле боя. Вдалеке виднелись какие-то развалины, а прямо передо мной шагах в десяти стоял шиноби с повязкой Конохи на голове. Я оценил правильные черты лица, чистую кожу без шрамов и родинок, яркие синие глаза и светло-золотые волосы. Красавчик, который знает об этом и умело пользуется — возникло понимание внутри меня. Умен, но не слишком. Быстро соображает, склонен оценивать людей по принципу «свой-чужой». Харизматичен, может многого добиться, если найдется кто-то более умный, кто станет его продвигать. Но в одиночку дальше командира отряда не продвинется — слишком узок.       Шиноби глядел сквозь меня, прищурясь и слегка улыбаясь, изготовившись к бою против кого-то, стоящего за моей спиной. Меня он, похоже, не видел.       — Ты проиграл, болотник, — произнес он с насмешкой. Прозвище шиноби Киригакуре…       Я обернулся, и увидел себя самого. Только взрослого, лет тридцати, а может и старше, шиноби медленно стареют. Длинные волосы были увязаны в узел на затылке, а пряди у висков заплетены в косы.       — Ты полагаешь себя победителем? — спросил неизвестный Юки — запоздало я сообразил, что это был кто-то из моего погибшего клана. Возможно, даже мой прямой предок.       — Зачем полагать, ведь это очевидно, — шиноби усмехнулся шире. — Вам следовало бы тихо сидеть в своем болоте, но вы разинули пасть на Коноху…       — Война была закончена.       — Ну и что? Нам надо было любезно подождать, пока вы накопите силы?       — Превентивное устранение, — сказал Юки. — Любимый прием твоего клана… сначала создать угрозу, а потом бороться с ней. Сначала развязать войну, а потом призывать к миру. Что меня всегда поражало, так это всеобщее убеждение в вашем благородстве и доброте.       — Ты рехнулся от злости? Я бесклановый.       — Разумеется, — Юки улыбнулся бесстрастно и терпеливо. — Бесклановый. Орудие деревни. Искра воли огня, или чем там вам дурят головы в академии?       — Хочешь меня разозлить?       — Зачем, если ты и так обречен?       Кунай блеснул золотой вспышкой, и из горла Юки брызнула кровь. Шиноби Конохи, в единый миг отдалившийся на сотню шагов, напряженно осматривался. А я склонился над умирающим родичем, влекомый болезненным интересом.       В гаснущих глазах кружился снежный хоровод. И внезапно я понял, не увидел, но понял каким-то внутренним чутьем, что он имел в виду, когда говорил «обречен».       «Обречен быть орудием. Вещью. А когда вещь начинает слишком много о себе полагать, ее выбрасывают. Чтобы взять новую. Которая не будет много думать, и много требовать. Послушная, хорошая вещь…»       Я протянул было руку, и замер. Мне казалось неправильным закрывать глаза своего предка, глядящие в низкое серое небо, с которого сыпался снег. Все больше, все гуще, крупнее хлопья, словно мягкие комочки пуха, они укрывали мертвое лицо с бесстрастной улыбкой бога.       Покой спящего под снегом леса, который обязательно дождется весны…