Нукенины

      О том, что Орочимару удрал из Конохи, за ее пределами знали немногие. Великая деревня тщательно хранила тайны, и что там конкретно произошло, со стороны трудно было понять — то ли его казнили, то ли куда-то запрятали…       Военная тайна.       Тут дело было не в том, что из «лучшей и сильнейшей деревни мира» кто-то сбежал в нукенины. Дело было в том, кто именно сбежал — личный ученик хокаге, джонин, освоивший сендзюцу, гениальный ученый… и поди докажи, что истинно: позволили ему сбежать или просто такое прикрытие организовали для тайных миссий… или же просто не смогли удержать.       Одного-единственного. Силой Великой деревни.       Конечно, бывают тут такие, что в одиночку целой деревни стоят. Но Коноха ведь не какая-то захудалая Трава — Великое Селение, и признаться в том, что какой-то наглец запросто ускользнул из ее крепких объятий — позор и потеря репутации. Так что, перед другими старательно делаем вид, будто ничего не было, а для своих Орочимару смылся исключительно благодаря любящему учителю, не смогшему убить лучшего ученика.              Саннина мы повстречали на побережье — когда вернулись из столицы с другим караваном, везущим специи и соль. Не простую — особую, розового цвета, которую добывали где-то в секретной шахте и ценили больше золота — она считалась лечебной и даже содержала чакру, в смысле, содержала ее больше, чем обычная, что позволяло всяким полезным веществам лучше усваиваться организмом.       Вот с этой-то солью мы и встретили знаменитого нукенина. И если вы думаете, что я сразу понял, кто это такой, то вы ошибаетесь — он сам подошел и представился, сперва учителю, потом и мне.       Выглядел он совершенно не так, как мне запомнилось из прошлой жизни. Никаких змеиных глаз с пигментацией и мертвенно-бледной кожи — обычный мужчина, стройный, довольно красивый такой особенной бесполой красотой, когда достаточно переодеться и сделать прическу, и не отличить будет от рослой дамы с немного грубоватым лицом. В пользу того говорила и грация — двигался он так, что и впрямь казалось, будто идет женщина, играющая мужчину.       Однако, женщиной он определенно не был — я это видел. За те несколько месяцев, что прошли с момента расставания с Учиха, мы с учителем успели поработать в бродячем театре — разумеется, не простом.       Ох, что это было за время… клянусь именами всех Будд, более сумасшедших людей я не встречал, и, наверное, в жизни не встречу. Однако, нельзя не признать, что время было веселое, и вспоминать его я буду со смехом.       Чудные люди. Должно быть, даже в этом мире для того, чтобы кочевать по стране и веселить народ, нужен особый склад характера. Конечно, они были не беспечные и не глупые — просто какие-то вечно радостные. Живущие в празднике, если можно так сказать. И большие мастера перевоплощений — почти, как шиноби, правда, немного иначе…       Всякий хороший шиноби всегда хороший актер. Он умеет смеяться, когда не до смеха, умеет делать скорбный вид, когда живот от смеха сводит. Умеет изобразить участие, любовь и дружбу, ненависть и верность… умеет становиться по-настоящему другим человеком.       Те люди, актеры, с которыми мы провели три месяца до отбытия из столицы (нескольких из них сразила хворь, потому глава семьи искал замену на их роли), они, конечно, не обладали умениями шиноби. Меня удивило другое. Выходя на сцену — входя в роль — они обретали абсолютную уверенность в том, что они есть те, кого играют. Молодой парень становился стариком, мужчина — женщиной, низкородный — аристократом… а вместе с ними и зрители верили, что залатанная палатка, это дворец, а дешевая мишура — шелк и золото.       Так, к чему я веду… конечно, это была ментальная техника. Они заражали своей верой. И мне после наблюдения за этими людьми все яснее стал замечаться зазор между масками и настоящими лицами людей. Саннин играл, даже не скрывая особо, что играет, и открыто демонстрируя удовольствие от самого факта игры. Мужчина или женщина, женщина или мужчина? Не суть важно. Он великолепен, смотрите и восхищайтесь.       Так вот — он подошел к Учителю и о чем-то заговорил — я не прислушивался, подозревая, что это как раз тот случай, когда любопытство бывает вредно для здоровья. Впрочем, скоро Забуза меня подозвал.       — Мой ученик, Хаку, — представил он меня. — Хаку, это Чиру-сан.       Я молча поклонился, Чиру-сан облизнулся, и тут-то я заподозрил, кто он такой. Потому, что облизнулся он не как люди, смачивая губы, и конечно, не так слюняво и по-собачьи, как было показано в мультике. Язык — длинный, тонкий и темный — стремительно мелькнул в воздухе прямо у моего лица и пропал. Как змея, которая «нюхает» языком.       — Это тот человек, которого мы искали на побережье, — добавил Забуза, и меня как черт за язык дернул:       — Не этого ли человека искали наши попутчики?       — Умный мальчик, — заметил шиноби, широко улыбаясь. — И сильный. Обычно на меня реагируют более… бурно. Я согласен, Забуза-сан.       Я молчал, переводя взгляд с одного на другого, а они глядели на меня, как будто чего-то ждали.       — Хм… ты ничего не хочешь спросить у своего учителя, мальчик? — довольно приятный голос под конец фразы изошел на змеиный шелест, и по спине у меня прошел холодок.       — Ммм… может, пойдем и выпьем чаю? — предложил я. Все лучше, чем гадать, чего от меня ждут. И Чиру-сан рассмеялся — весело и искренне, а холодок пропал, и я понял — он давил ки, несильно, должно быть, но то, что я почти ничего не почувствовал, кое-что значит…       — Мое имя Орочимару, Хаку-кун.              И снова дорога — теперь уже втроем. Пыль на подоле одежды, и звезды, и горы, и запах костра… я складывал песни и пел, а Змей — вот удивительно! — порой под мои песни танцевал. Конечно, не знаю, насколько я прав, да и не так уж много времени мы провели вместе, чтобы делать выводы, но мне казалось, что кое-что о характере нашего попутчика я понял…       Все в этой жизни Орочимару делал исключительно для своего удовольствия.       Ему нравилось танцевать, и он танцевал, нравилось изображать женщину, и он надевал женское кимоно, делал прическу и раскрашивал лицо, как знатная дама. Нравилось тискать меня, и он бесцеремонно меня хватал и облизывал, впрочем, я и не возражал — сначала, признаться, от такого растерялся, а потом решил: пусть забавляется, мне не сложно. Мда… а если хотел трахаться, то прямо так и говорил.       За учителя я не боялся: если тот сам не боялся, что эдакий партнер его отравит, это их дело. За свою задницу я тоже не опасался: меня Орочимару тискал просто так, как котенка, но от удивления долго не мог отойти. Все-таки Белый Змей — удивительное существо, в полной мере подтверждающее нехитрый закон природы: человек может быть свободен настолько, насколько он силен.       Впрочем, своей силой саннин не упивался и не кичился — просто был, и делал, что хотел, без малейшего сомнения в том, что он имеет на это право, и без всякого интереса к чужому мнению. Он был — человек, который уже все всем доказал, и может позволить себе просто смеяться, просто танцевать и просто заняться любовью с интересным человеком, не заботясь о том, что в чужих глазах он может показаться слабым, или приниженным, или еще черт знает, чем…       Интересно… в еще не случившемся будущем — был ли он таким при Саске? Мог ли с такой великолепной небрежностью плевать на все, что мешало радоваться жизни? Боюсь, что нет… эта странная история с Акацуки, с нападением на Итачи, потом — с атакой на Коноху и потерей рук. Не говори, что сильный — встретишь еще сильней. Там один Зецу чего стоит…       Был ли Орочимару — собой? Потому, что проведи Саске рядом с ним, таким, какой он сейчас, хоть месяц, и каким бы он ни был свихнувшимся мстителем, он плюнул бы на Итачи. А если не плюнул, то по-любому, иначе бы себя вел…       Впрочем, сейчас об этом думать еще рано.       Мы шли по дороге, извилистой, словно лента танцовщицы — почему-то именно шли, а не бежали под пологом леса, как шиноби. Вокруг нас леса сменялись холмами, на холмах поднимались ступени террас; пахло влагой, и туман, поднимавшийся вечерами, был густым, как техника Киригакуре, но не зловещим, а уютным, словно одеяло. Сырость нас не тревожила — шиноби же. Что я, что мой учитель — мы, выросшие на Островах, прекрасно знали, как изгнать влагу из хвороста, одежды и земли под нами. Безмятежная прогулка длилась и длилась, пока однажды, выйдя к маленькой деревне, я не обратил внимание на то, что люди говорят как-то иначе — словно бы с глуховатым протяжным акцентом…       Мы шли по Стране Рисовых Полей.