it's a beautiful day

Их тела сделаны из чистейшей магии, их души сотканы из любви, надежды и сострадания, их слова, точно пилюли концентрированного света, зависают в воздухе, ослепляют, заставляют плакать и улыбаться. Умирая, они обращаются в пыль. Пыль. Мои кошмары не красного цвета. В них нет багряного тумана, способного спасти меня от ужаса. Мои кошмары серые, словно напоминание о моём губительном равнодушии и эгоизме. Тихо, тихо, тихо. Я иду вперёд, и всё, к чему я прикасаюсь, развеивается пеплом. И вокруг – тишина. Откуда взяться звукам? Здесь больше никто не живёт. Я иду вперёд, пока не начинаю видеть время, сплетающееся в косы, вечно подвижное, неостановимое. Я обрубаю его ледяным лезвием ножа. Всё закончится здесь. (Всё закончилось здесь.) Однажды я не выдерживаю. И кричу. (У меня больше нет голоса.) Где же вы, где же вы, где же вы. гдежевыгдежевыгдежевыгдежевыгдеже Но никто не пришёл. (Потому что никто никогда не приходит). И никто не придёт. Но ничего не произошло. (Потому что ничего никогда не происходит.) И не произойдёт. Да наступит великая пустота. _______ De l'air, de l'air, de l'air, de l'air J'etouffe J'aspire un second souffle De l'air, de l'air, de l'air, de l'air J'etouffe C'est rien, juste une crise de toux Я задыхаюсь. Воздуха мне, воздуха! Пустите в тоннели моих вен и артерий эти смешные пузырьки, дайте мне вдохнуть. Я мертва, я не хочу умирать снова. Хватит. Прошу, умоляю, давайте остановимся на этом. Смерть зажимает мне рот, не даёт крикнуть, не позволяет попросить пощады. Дёргаюсь лихорадочно, бессмысленно пытаясь вырваться из железной хватки, всхлипывая и рыча. Я не сразу начинаю слышать. - Эй! Эй, детёныш! Да прекрати же ты дрыгаться… проснись! Это всё просто дурной сон! Просто сон, слышишь? Проснись же, ну! – яростно шипит кто-то странно знакомый. Вздрогнув, замираю, тяжело дыша, уставившись широко распахнутыми глазами на Санса. Костяная длань отпускает моё лицо и мгновенно прячется в карман неизменной куртки. Сон. Просто дурной сон. Просто дурной сон. Сон-сновидение-видение-привидение-поведение-заведение-ведение-ведать-ведьма-ведь-медь-седь-петь. Мысли плавно перетекают из одной в другую – постепенно, неостановимо, как река, как время, которое обрублено ножом, который я нашла в доме Асгора, перед тем как… Стоп. Нельзя думать об этом. Кажется, мои щёки влажные. Убеждаюсь в этом, дотронувшись до скул кончиками пальцев, безжалостно тру рукавами глаза. Санс неловко чешет затылок, не глядя на меня. - Извини, - пытаюсь сказать я, но выходит только невнятный хрип. Сглатываю, кашляю и повторяю, но голос всё равно чужой. – Я тебя разбудила? Запоздало сознаю, какую глупость ляпнула. Если бы я действительно кричала, Папс прибежал бы первым, несмотря на пространственно-временные трюки его братца. - Неа, мне не спалось, - отзывается он, - так что я пошёл на кухню за бутылкой кетчупа и увидел, как ты ворочаешься и рыдаешь… Хочешь какао? – предлагает скелет, вместо того чтобы поинтересоваться, что мне снилось. Как и Чара, он, кажется, не привык задавать дурацкие вопросы. Кстати, странно, что винноглазой девочки нигде не видно. Улетела по своим призрачно-демоническим делам? Отрицательно качаю головой. - Терпеть не могу какао, - признаюсь. – Кофе есть? Санс кивает, исчезая в маленькой кухоньке. - Молоко, сахар? – доносится оттуда его приглушённый голос. - Ничего, - отзываюсь я. Не переношу большинство молочных продуктов, а сладкого сейчас совершенно не хочется. Кутаюсь в колючее шерстяное одеяло. Ужас от кошмара потихоньку сходит на нет, оставляя только тупую боль в груди и мерзкое липкое чувство. Горячий напиток обжигает глотку и греет ладони – сейчас они не теплее, чем у Чары; кожа на костяшках моих пальцев – цвета серо-зелёной плесени. Залпом выпиваю кисловато-горький растворимый кофе, представляя, как сгорают мои внутренности, верчу в руках опустевшую щербатую кружку. Тишина становится оглушительной и неловкой; сидящий рядом Санс настолько неподвижен, что мне в голову закрадывается мысль: а не спит ли он? В пустых глазницах притаилась живая тьма, и чтобы разгадать её тайну, пришлось бы пальцами, как змеями, касаться черепа изнутри, изгладить его, извести бесчисленными прикосновениями. Вспыхивает иррациональный, нездоровый интерес: что я почувствую, если засуну руку внутрь его головы? что почувствует он? что вообще ощущают скелеты, когда до них дотрагиваются? Тянусь к нему свободной ладонью, но на полпути костяная длань хватает моё запястье, заставляя вздрогнуть и опомниться. В глазницах снова белеют зрачки, и мне неудобно под будто бы спокойным взглядом. Действительно, что на меня нашло? - Надеюсь, ты не собиралась сворачивать мне шею, - говорит Санс, отпуская меня. - Просто хотела проверить, спишь ты или нет, - бессовестно вру я, ставлю кружку на пол и осторожно встаю с дивана. – Вряд ли я смогу уснуть снова, так что лучше прогуляюсь. Натягиваю поверх привычной одежды толстый шерстяной свитер, штаны с подкладкой и валенки, которые мне подогнали братья-скелеты, выкопав неизвестно откуда. Вообще-то изначально Папайрус, после того как мы «позависали» и в знак дружбы разделили тарелку безнадёжно испорченных спагетти (это могло быть засчитано как нечто гораздо большее, чем пресловутый пуд соли), решил просто подобрать мне какую-нибудь куртку для прогулок по Сноудину и вместе с Сансом отправился в «секретное место», велев мне ждать дома, однако вернулись они с кучей дурно пахнущих огромных мужских шмоток. Справедливости ради стоит сказать, что вещи оказались по-настоящему тёплыми. Сбегаю – на морозную улицу, прочь из этого гостеприимного дома. Пока Папайрус рядом, его слова и свет сильнее всего другого, и я не ощущаю неловкости, но оставаться наедине с Сансом… просто страшно. Не представляю, что творится в его голове (пфф, после моей попытки залезть в неё это звучит двусмысленно). Может, я себя накручиваю, но разве способен он не ненавидеть меня? После того как я смертоносным ураганом прошлась по этой земле… Я чувствую себя грешником, старающимся доказать, что он исправился, однако мой судья лично присутствовал при совершении каждого преступления и всё запомнил. И, наверное, есть грехи, которые нельзя искупить полностью. Даже если я спасу всех, расклад будет пятьдесят на пятьдесят. Доброжелательная как будто манера Санса тоже не упрощает дело. Понять бы, где он настоящий: здесь, со всеми каламбурами и кетчупом, или там, готовый убивать меня снова и снова? Опять мои мысли уходят не туда, куда нужно. Чара ведь говорила, чтобы я прекратила пытаться укладывать всю многогранную личность в одно предложение. «Осознавший свой грех безгрешен». Осознавший свой грех безгрешен. Повторяй эту фразу, пока не стошнит. Ночью небо над Сноудином становится чёрным, словно кто-то опрокинул на лист голубой бумаги пузырёк с чернилами. Как бы ни была здесь развита так называемая магия, её недостаточно, чтобы создать подобие луны или солнца. Единственные источники света сейчас – полупрозрачные зеленоватые цветы, прорастающие сквозь снег и обдающие его бледным сиянием. Ночью слишком заметно различие между поверхностью и Подземельем. Ночью небо кажется особенно низким, а воздух – особенно мёртвым. «Как спалось?» - интересуется Чара, беззвучно появившись позади меня. - Издеваешься? – пытаюсь сделать голос злым, но он звучит просто устало. – Этот кошмар – твоя работа? Винноглазая девочка выглядит поистине потрясённой. «О, - говорит она и отводит взгляд. – Я… не подумала, что это может случиться. Просто хотела дать тебе возможность отдохнуть от моего общества». Вздыхаю. Милосердная тьма, дай мне сил отличить ложь от правды! Как жить в мире, где любая маска – всего лишь ещё одна часть личности? - Мне снился конец, - тихо шепчу я, продолжив идти и уставившись себе под ноги. – Конец всего. Серое безвременье. «Не бойся, - изрекает Чара, тенью следуя за мной. – Больше я тебя не оставлю». Я не в силах определиться, радует меня это или пугает. Дверь заперта, и как бы сильно я ни дёргала и ни толкала, она не поддаётся. Судя по всему, открыть её можно только с той стороны, и уже неважно, в магии тут штука или в технологиях. «Зачем ты вообще это делаешь?» - интересуется Чара, скептически поджав губы. Если бы я знала! Пришла к этой чёртовой двери, стою тут в темноте, как последняя дура. На что я только рассчитывала? Пробраться тихонько в дом Ториэль, свернуться калачом в своей кровати и надеяться, что мой сон будет всего лишь провалом, потерей времени, что я не увижу ни серого пепла, ни поляны золотых цветов, ни ясных винных очей? Какой стыд. - Встречный вопрос, - говорю я, вместо того чтобы ответить. – Все люди, падавшие в Подземелье, могли управлять временными линиями? Девочка глядит на меня широко раскрытыми глазами, явно удивлённая таким резким перескоком с одной темы на другую, но всё же отзывается, что да, конечно, все. «Стой, - одёргивает она меня, видя, что я собираюсь спросить ещё что-то. – Дай угадаю. Тебе интересно, почему это не работало на поверхности, да?» - Точно, - киваю, отворачиваясь от кажущейся почти чёрной двери и начиная шагать обратно к Сноудину. – Следует знать правила игры, как думаешь? «Определённо, - фыркает Чара. – Я не в курсе всех мелочей и обрисовать ситуацию могу только очень расплывчато, так что если тебя волнует научная сторона, лучше обратись к Гаст… к Альфис. Она теперь королевский учёный. Позволишь небольшое предисловие?» - Как будто я могу тебе запретить. Она обижается, и мне приходится тут же рассыпаться в извинениях и заверениях, что я выслушаю её с величайшим удовольствием. «То-то же, человечишка, - довольно улыбается она. – Внимай. Давным-давно миром правили две расы: люди и монстры…» - То есть были и другие? – уточняю я, оглядываясь на вдохновенное лицо девочки. – Ну, если они правили, то должны были быть и расы, которые подчинялись? «Нет, - недовольно отзывается она. – Они… просто мирно сосуществовали, окей? Не придирайся к моим словам. Никаких других не было, хотя монстры… ты же понимаешь, что они бывают очень разные по внешности и силе, правда? Вернёмся к нашим баранам. Однажды люди развязали войну. Не спрашивай о причинах: мне они неизвестны. Люди превосходили монстров числом, их души были намного сильнее; разумеется, они победили. После этого они заточили монстров в Подземелье и установили магический барьер, не позволяющий им выбраться на поверхность. Здешние учёные долго ломали головы, ища способ выбраться, и пришли к выводу, что пройти через Барьер может существо, обладающее душами одного человека и одного монстра, а чтобы разрушить его окончательно понадобится семь человеческих душ… Стоп». - Что такое? – оборачиваюсь, остановившись. «Ничего, - взмахивает рукой она. – Я просто ушла от темы. Продолжай двигаться, - я покорно иду дальше, и через пару минут она возвращается к рассказу. – На создание такой мощной штуки как Барьер у величайших людских волшебников того времени ушли все силы». - Того времени – это какого? «Понятия не имею, - огрызается она. – Какого-то очень далёкого. Не перебивай. В общем, очень скоро среди людей остались только всякие средние маги, фокусники да шарлатаны; потом католики начали зверствовать, и число хоть немного способных к волшебству людей упало ещё ниже. Затем начала развиваться наука, промышленность… улавливаешь, к чему я веду?» - Магия, по большому счёту, оказалась никому не нужной, да? Почти исчезла. «Точно. Догадываюсь, что даже в далёком прошлом мало кто – что из людей, что из монстров – мог управлять временем. В конце концов, с волшебством оно связано не то что бы очень сильно…» - К чему ты клонишь? «Люди сильно изменились, - пожимает плечами девочка, скользя по пухлому снегу, почти незримая в темноте. – Однако их души всё ещё сильны. Полны Решительности. На поверхности это теперь не особо проявляется, но здесь, в Подземелье, успевшем за века пропитаться магией… Кажется, это называется резонанс, да? В смысле, души и окружающего мира. Прибавь к этому шок из-за падения и хотя бы краткое, инстинктивное желание выжить, и получишь ходячую временную аномалию вроде тебя самой. Думаю, мне можно не объяснять, почему точкой отсчёта становится та поляна?» - Ага, - говорю я. – Лучше скажи мне, что будет, если я выберусь на поверхность? Я всё ещё смогу… «Мечтай! - насмешливо хмыкает она. – Всё, что останется от твоих способностей на поверхности – это возможность вернуться к точке отсчёта и, если тебе очень-очень повезёт, к последнему сохранению. Не рассчитывай, что сможешь играться со временем там». Облом. А ведь как было бы круто! Один раз свалился в подземелье горы Эботт и всю жизнь наслаждаешься… Хотя и минусы присутствуют. «Ничто не будет стёрто полностью». Параллельные линии не пересекутся, но изменение одной отразится на остальных. Времена суток здесь сменяются резко. Небо – свод пещеры – внезапно становится лазурным и светящимся, и я несколько раз моргаю, давая глазам привыкнуть к нормальному освещению. «Пять утра», - оповещает Чара. - Что? «Они в пять утра это включают, - поясняет она, указав тонкой рукой вверх. – Выключают в десять вечера». - А, - говорю я без выражения. Просто показываю, что поняла. Все головоломки, что я вчера решила, в том же собранном состоянии, и я спокойно прохожу через них. - Ещё один вопрос, - обращаюсь я к Чаре, глядя вниз с верёвочного моста, ведущего в Сноудин. – Откуда тебе всё это известно? Ну, про людей, монстров, Барьер… Она молчит так долго, что я начинаю думать, что она не собирается отвечать. «Я ведь говорила, что мы похожи, - шепчет она, глядя куда-то сквозь меня, в слепое никуда. – Я вроде как собирала местные легенды, когда была ребёнком. Человеком. Услышала кучу историй от старожилов и бродяг – про потерянную магию, монстров, гору Эботт. Решила: прыгну, а там будь, что будет. Если всё правда, в лепёшку разобьюсь, но выпущу их всех на поверхность, подарю им свободу, счастье, покой. Если ложь, тогда и умереть не страшно, - всё лучше, чем жить с этими мерзкими, пошлыми людьми. В Подземелье нашлось достаточно книг и учителей, чтобы я смогла окончательно разобраться в этой истории, - она выдерживает долгую паузу, перевешивается через натянутый канат. Потом спрашивает тихо: - Эй, Фриск. Ты же из Венсалфа?» - Ага, - говорю. – Оттуда. «Там ещё растут золотые цветы?» - Если речь только о цветах, там не растёт ничего, кроме лютиков и чертополоха, - фыркаю, припомнив сомнительную красоту городских улиц. Чара звонко хохочет и прыгает вниз. Есть свои преимущества в призрачном бытии. Способность летать, например. Смешно, как легко Чара отвлекла меня от мыслей о снах и кошмарах, о моей вине, грехах и долге. Волшебное она всё-таки создание: поболтаешь с ней – и словно тебя наизнанку вывернули, можно любоваться, с изумлением рассматривать свои мысли, желания, чувства, как нечто, не имеющее к тебе никакого отношения. Как плохо намалёванную картину в безвестном музее, от которого многого и не ждёшь. А меж тем почти бессонная ночь даёт о себе знать, и я не в силах сдержать зевки. Малодушно подумываю о том, чтобы сохраниться, прокрасться в дом братьев, свить гнездо из пледов и одеял, проспать пару дюжин часов, а потом просто вернуться. Интересно, сработает? Проверить я не успеваю. Собачья стража ловит меня у неизменной рождественской ёлки (июнь на дворе! июнь!) и утаскивает к Гриллби. Обстановка тут вполне себе милая, и я даже не чувствую себя совершенно лишней, как могло бы случиться. - Не рановато ли для открытия? – удивлённо вопрошаю у бармена, ничем не выдающего усталость. Он молчит какое-то время, точно сомневается, к нему ли обратились, и поясняет, что «собаки – ранние пташки». Я понимаю, что он имеет в виду, но формулировка вызывает смешок. Он приносит мне великолепный горячий шоколад и никуда не годный гамбургер, который, впрочем, тоже становится съедобным, после того как я поливаю его кетчупом. - А как вы меня узнали? – интересуюсь у собак, выпытав, как зовут каждого из них. - Тебя ни с кем не перепутаешь, странный запах! – весело откликается Догами. Ну да. В душ я так и не сходила. Безобидная болтовня плавно и ненавязчиво перетекает в активные игры, но нас останавливают, после того как мы переворачиваем пару столов и разбиваем бутылки драгоценного виски. Гриллби может быть довольно жутким. И горячим. Вот любопытно, почему его одежда не сгорает? Самоконтроль? Магия? Антипригарное покрытие с внутренней стороны ткани? Добравшись до дома, собираюсь свернуться клубком на диване и немного отоспаться, но… когда это что-то происходило так, как я планировала? На вожделенном месте перед телевизором развалился Санс, и я не могу угадать, спит он или нет, а проверять после этой ночи как-то неловко. Да и не приходится. - Человек! Вот ты где! Великий Папайрус уже устал тебя искать! – громогласно объявляет вбежавший следом за мной запыхавшийся скелет, но тут же как будто смущается, отводит взгляд, путается в словах. – Я думаю… У меня есть чувство… что тебе лучше пойти вперёд сейчас. Я не имею в виду, что… То есть! Великий Папайрус всегда будет рад приветствовать тебя в этом доме! Делить с тобой спагетти, решать головоломки. Но сейчас тебе лучше идти. Ты… Я… Для тебя так будет безопаснее! Он выглядит так, словно вот-вот разрыдается. «Полюбуйся, - посмеивается Чара, смакует каждое слово, - какие у тебя хорошие, верные друзья». Я не хочу уходить. Я должна идти. Может быть, если я буду просто идти вперёд, решение всех проблем и загадок найдётся само? Как же наивно верить во что-то подобное. - И если тебе понадобится моя помощь или поддержка, ты всегда можешь позвонить великому Папайрусу! Так что не волнуйся, человек! Это правда. Вчера, узнав, что у меня нет телефона, скелет ужаснулся и притащил потрёпанный, но вполне работающий аппарат вместе с одеждой, предварительно забив в него свой номер. Я не стала даже спрашивать, как в Подземелье может работать связь. - Я знаю, - успокаивающе говорю я. – Уверена, со всем этим я буду в порядке. Ещё увидимся? Последнее предложение произношу почти шёпотом, скорее для себя, чем для него. Мысленно себе отвечаю: «Да. Ещё увидимся. Во что бы то ни стало. Как бы эгоистично это ни было с моей стороны». Папс громко подтверждает мои мысли и обнимает на прощание. «Пожалуйста, если ты уйдёшь… не возвращайся». «Если ты мой друг… ты не вернёшься». Пожалуйста, не говори ничего. Хотя бы ты. Пожалуйста. Он провожает меня молча. Мороз и туман – гремучая смесь. Мои шансы простудиться удваиваются, и я даже не уверена, что огромные шерстяные свитера, превращающие меня в подобие медведя, смогут уберечь меня от этой участи. Теперь понимаю, как чувствовал себя Ёжик… «Что ты будешь делать дальше?» - интересуется Чара, незримая за молочной пеленой. - Идти, - грубовато отзываюсь я. – Как будто сейчас у меня есть другой выбор. «Он есть всегда, - философски замечает девочка. – Хотя… дай угадаю. Ты ведь даже не размышляла над моими словами, да?» - Нет. Я думала об этом. Но в конечном счёте, вывод один: лучшее, что я могу сделать для этого мира – это позволить тебе убить их всех. Как ты, наверное, догадываешься, он меня не устраивает. «Интересно, сколько раз ты сотрёшь мир, прежде чем согласишься?» - задумчиво вопрошает она. Чёрта с два. Я не имею права. И я не стану. Туман становится реже, воздух – теплее. Пахнет сыростью и рыбой. Где-то в отдалении слышен шум падающей воды. Водопад? Правда? Настоящий? Никогда их не видела, кроме телевизора и книжек. Да и где бы? Вдохновляюсь, ускоряю шаг, но останавливаюсь, услышав оклик. - С кем это ты тут говорила, детёныш? – интересуется Санс, неторопливо подходя ближе. В моей голове – ни одной приличной или хотя бы внятной мысли. Может, я могу просто убежать? Меня там водопадик ждёт, все дела. Чара хихикает, явно не воспринимая ситуацию всерьёз. - Ты что, всё слышал? – с отчаяньем в голосе вопрошаю я. Он отводит взгляд. - Со слова «идти», - кивает он. – Сначала я даже подумал, что ты меня заметила, но… понимаешь, да? Ага. Понимаю. Хватаюсь за голову, беспомощно гляжу на Чару, поворачиваюсь вокруг себя. - Давай договоримся, - предлагаю, наконец. – Ты не задаёшь глупых вопросов, я не вешаю лапшу тебе на уши, хотя бы потому что у тебя их нет. Просто сделай свои выводы. Может, я когда-нибудь расскажу тебе всё, но не сегодня. Он глядит на меня бесконечно долго с невыносимым любопытством; примерно так мог бы смотреть кот на мышку, раздумывая, будет ли весело перекусить ей шею или пусть лучше подёргается маленько. - Только один вопрос, - говорит он. – Это была не ты, да? Замираю хрупкой статуей, готовая распасться на атомы от малейшего прикосновения или резкого звука. Когда я отвечаю, мой голос призрачен и хрипл. - Да. Но это не значит, что я чиста и невинна. - Казнишься, хех? Молодец. Мне же работы меньше, - хвалит меня Санс, поскребя черепушку. – Вообще-то я собирался пригласить тебя к Гриллби, но он всё ещё зол из-за того, что вы, ребята, там устроили. Так что увидимся позже, мелочь? Я киваю, не в силах выдавить что-нибудь. - Если тебя это утешит, - говорит он, прежде чем исчезнуть, - пока что ты всё делаешь правильно.