it's a beautiful day

Водопад… завораживает. Оглушённая, обездвиженная, стою над обрывом, устремив взор в гремящее, вечно меняющееся и движущееся полотно тёмных струй. Я действительно никогда не видела ничего подобного прежде. Так и хочется искупаться, слиться со стихией, но всё ещё слишком прохладно. Дальше должно быть теплее, и возможно, там я отведу душу, наплававшись вдоволь в подземных водах. В этих бурных потоках есть что-то ледяное и враждебное. Весёлая злость, неукротимость – не менее сильная, чем в пламени, но более связанная, последовательная, и потому неизбывная. Тихо интересуюсь у Чары, нравятся ли ей водопады. «Я была в восторге от них, когда увидела впервые», - пожимает плечами она. - А теперь? «Теперь – ничего». Ничего. И каково же ей? Вот так живёшь, творишь всякий бред, несёшь чушь – возможно даже, добротную чушь, такую, которая может сойти за правду. А потом (в момент смерти, например; лучше всего, если в момент смерти) все великие любови, весь опыт боли и глупости – не исчезает, нет, но становится бессмысленным пыльным «ничего», как старенькая книжица, которую раз сто перечитал, пережил каждый миг вместе с героями, о которой всё возможное и невозможное себе вообразил и которую, быть может, ещё сколько-то месяцев будешь звать по привычке самым любимым и близким романом… ты помнишь её, но она уже не может ничего тебе дать – ни мыслей, ни чувств. Страшно хочется спросить: «Как же так? Ответь же мне, наконец, кем ты была и для кого, ответь же мне, жила ли ты когда-нибудь по-настоящему? Ведь ты была такой же, как я, я ведь чувствую, знаю, что была; ты – почти я. Так что же с тобой стало? На каких трупах проросли душистые золотые цветы, сколько заздравных черепов было разбито? Кто не спас тебя и кого не спасла ты; кто посмел позабыть тебя; на чей зов ты не в силах была пойти годами и десятилетиями?» Уставший, выцеженный мозг отказывается работать, всё подряд размывая лиловым туманом и вводя в состояние льдистого оцепенения. На грани между реальностью и дрёмой меня накрывает не то видение, не то осознание: я иду по костям. Исчерченные чёрной паутиной трещин камни не скрывают прах, а состоят из него; и дело даже не в тех смертях, в которых я потенциально была повинна, а в смертях вообще, в скоротечности жизни. Я не думаю об этом, не облекаю в мысль охватившую меня панику и безнадёжность, они остаются лишь на уровне ощущений и подсознания – безопасные, пока я держу глаза открытыми. Ненавижу, когда так случается. Ведь всё если не хорошо, то, как минимум, терпимо, и всё равно накатывает, и пробирает, и крадёт редкие драгоценные осколки счастья из пламенеющей души. Из мраморного созерцания меня вырывает оклик подбежавшего монстра. Восторженный, влюблённый во что-то или в кого-то жёлтый безрукий динозаврик в полосатой кофте (ах, он из наших, можно расслабиться, опустить оружие, перестать щетинить воображаемые пики), он замирает возле меня, не прекращая нетерпеливо шевелить когтистыми пальцами ног, словно в них поселились искры или мотыльки, заставляющие постоянно куда-то бежать. Даже сейчас, зыбкая, полусонная, я умудряюсь с удовлетворением заметить, что он ниже меня на полголовы. Глупо, конечно, в моей ситуации радоваться таким мелочам, но всё же, всё же: какое же это удовольствие – смотреть на кого-то сверху вниз! Он напоминает мне о чём-то – я имею в виду, о чём-то ещё, кроме солнца, золота и юных драконов. О чём-то тёмном и злом. - Йо! – приветственно восклицает он. – Слушай, я тебя тут раньше не видел. Ты случайно не из столицы, нет? Я где-то слышал, многие перебираются сюда оттуда… Он тараторит, точно боится, что я его перебью и не стану обращать внимание. Говорю, что нет, чувак, я не из столицы, хотя и не местная, это да, автоматически подстраиваюсь под его манеру речи, ощущая себя бестолковым фанатичным подростком. Это наивное открытое создание чем-то похоже на Папайруса, разве что у скелета вся эта весёлость, восторг давно перешли на более высокий и осознанный уровень. За следующие пять минут я узнаю, что монстрёнка зовут Рафи, он живёт в Сноудине с родителями и глупой старшей сестрой, которая его не понимает, обожает головоломки, Андайн и тайные перекусы у Гриллби, что Андайн – глава Королевской Гвардии, главная героиня всеобщих детских мечтаний, да и вообще она настолько крутая, что об этом можно даже не упоминать. - Тебе она тоже нравится, да? – вопрошает он, не сомневаясь в положительном ответе. - Эм… нет, - заявляю я, отведя взор. – Я знаю кое-кого покруче. - Что?! Но… чувак! Йо! Ты… нет никого круче Андайн! Ты… ты хотя бы видела её?! - Нет, - отзываюсь я. – И не горю желанием. Что-то мне подсказывает, что при нашей с ней встрече прекрасная воинственная дама попытается снести мне башку. И, вероятно, несколько раз ей даже удастся это сделать. - Йо! Так ты даже её не знаешь! – облегчённо восклицает он. – Ну, не грузись, чувак! Я помогу тебе её увидеть. Вперёд! - он убегает, ожидая, очевидно, что я поспешу за ним, но оборачивается, не услышав моих шагов. – Йо! Ты чего стоишь? Пошли! Чара, кажется, не знает, смеяться ей или соболезновать. «Детка, - шепчет она с неровной усмешкой, - да ты просто магнит для всяких шутов и идиотов». Рафи напоминает мне диких приютских детей, всегда взбудораженных, всегда куда-то бегущих, кричащих, спорящих, яростно что-то доказывающих и играющих, слушающих дурную музыку (справедливости ради, хорошая там водилась только у самых старших, и они ни с кем ею не делились), прячущих под подушки корявые рисунки. Они вечно фанатели от чего-нибудь, чему-нибудь поклонялись; не важно, чему именно – Иисусу или языческому божку, длинноволосому рок-музыканту, персонажу известной книжки или фильма. Они хотели, чтобы все вокруг тоже любили это, и в то же время ревновали своего идола к каждому, кто на него взглянул. Меня это отпугивало и до сих пор не вызывает приятных ощущений. Наверное, я просто слишком спокойна, до равнодушия иногда; всегда была такой. Я наполнена странным покоем до краёв, как глиняная чаша с густыми сладкими сливками, как озеро, и мало что способно глубоко меня потревожить. Взгляни на озеро: ни солнце, ни звезда, ни мощные дубы, ни тонкая осока, хоть отражаются так ярко, так глубоко, не оставляют в нем следа. Взгляни и в душу мне: как трепетно, как ясно в ней повторяются виденья бытия! Как в ней печаль темна, как радость в ней прекрасна... – и как спокоен я! Мы подходим к месту, где водопад пресекает наш путь, и Рафи без колебаний прыгает в воду, а я замираю на берегу. Выглядит, конечно, не очень глубоко, мне будет где-то по грудь, но… - Прости, - говорю. – Я пас. - Чего?! Да там же Андайн, чувак! В чём проблема? - Я вся промокну, - бормочу я, отступая, хотя не так давно подумывала о том, что искупнуться было бы неплохо. – Извини, но я просто хочу спать. Может, Андайн явится мне во сне и я пойму, как она крута, но пока что… Ага. Было бы ещё, где прилечь, чтоб не выглядеть бомжом. - Но! Но чувак!.. – динозаврик выглядит так, точно вот-вот расплачется, и Чара насмешливо изрекает: «Какая ты ужасная, Фриск. Ребёнка обидела». Всё это страшно похоже на сон или на воспоминание, на что-то смутно знакомое, вроде отголоска из прошлой жизни или тени в глубине зеркального коридора. Смотрю на чёрную в лиловатом кристальном свете воду, гремящую, живую, дикую, беспокойную и безжалостную, смотрю – и понимаю, что стоит сделать шаг, стоит войти, и тело обожжёт ледяными языками пламени, под кожей зыбкими волнами северное сияние побежит, а кровь станет ртутью, но пока не войду в холод, ничего нового не начнётся для меня. Я, конечно, романтизирую всё до крайности, из любой мухи слона раздуваю легче и быстрее, чем круглый воздушный шарик из бесполезного красного куска резины, но после трёх или четырёх часов сна всё кажется медленным, как движения под водой в озёрной глубине. «Давай уже!» - говорит Чара нетерпеливо, и я задерживаю дыхание и с разбегу прыгаю в лютый живой чёрный лёд, задыхаюсь, и всю сонливую туманность как рукой снимает, и я поспешно бреду вперёд, множа шум, под радостные возгласы Рафи: «Да! Вот так, чувак! Поверь, это того стоит! Увидишь, Андайн, она такая… такая… просто вау!» Когда я вылезаю на другой берег, вся моя одежда – ботинки, шорты, любимый полосатый свитер – всё мокрое насквозь, и я, как бесконечное заклинание, тараторю все те слова, которые слышала от старших, воспитателей и учителей, когда с ними случалось что-то плохое, и Чара изумлённо и весело взвизгивает, а безрукий динозаврик заявляет, что ненавидит мою грубость, но мне лучше, и я даже ощущаю, словно способна сделать что-нибудь для этого мира, что-нибудь хорошее и безумное. Хотя вряд ли такое состояние продержится долго: это же искусственная, поддельная бодрость, и она запросто перетекает в равнодушие или меланхолию. Западня – вот что это такое. Мерзкие прибрежные растения, похожие на водоросли, обвивают моё тело, кажется, они живые и скоро сожмутся крепче, сдавят, скрутят, и я никогда отсюда не выберусь. - Вон, смотри! – повелевает Рафи, указывая куда-то вперёд, через реку, где виден тёмный огромный угловатый силуэт; блестит стальная броня, отражается в воде, создавая призрачное подобие зеркального коридора, и я, засмотревшись в его глубь, различаю осыпающуюся пылью фигуру, стекающую с костей плоть. И снова – голову пронзает сильнейшая, тончайшая боль, в сравнении с которой ничтожны и нежное кружево паучьего яда, и адские сковородки, и эхо в моей голове сбивчиво твердит: «Тебе стоит стараться сильнее! Она уже позвонила Асгору… Этот мир будет жить!» Этот мир будет жить, да, будет, будет, я обещаю, я позабочусь об этом, я пройду через всё, я каждому достойному и недостойному протяну руку, и, быть может, мне тоже удастся спастись. Андайн – да, Андайн действительно крута, мой бестолковый желторотый фанатик, она по-настоящему сильная и смелая, теперь я знаю, теперь я помню и понимаю, - словно услыхав мои мысли, вздрагивает, делает пару гулких шагов в нашу сторону и замирает, материализовав светящееся копьё в руке, но вскоре отступает и исчезает в тени. Рафи помогает мне выпутаться и выбраться из высокой травы и восклицает в своём духе: - Йо! Чувак! Ты… ты видела, как она тебя смотрела? Это было… это было просто офигенно! Чёрт, я так завидую! - Ну-ну, - усмехнувшись, изрекаю я, похлопав его по плечу, - готова поспорить, она смотрела именно на тебя. - Да брось, чувак! – счастливо хохочет мальчишка. – Это нереально! Но… йо! Теперь-то ты понимаешь, насколько она крутая? - Хмм… - тяну я, изобразив на лице ехидство. – Что ж, возможно, возможно. - Чего?! Ты что, всё ещё сомневаешься? Впрочем… йо! Я знаю, как это исправить! Айда, посмотрим, как она наваляет плохим парням! После этого ты точно её полюбишь! - Откуда такая уверенность, что она собирается драться? Может, просто в туалет пошла? - Чего?! Глава Королевской Гвардии отлучается с поста, только если ей нужно кого-нибудь прибить! Ага. Окей, парниша. К чертям туалеты. По извилинам и хитросплетениям моего мозга тоненьким и пронзительным электрическим импульсом проносится единственная мысль: «А Андайн – помнит?» Четыре розовато-белых цветка распускаются перед нами, и капли сиреневатой воды, ровными ртутными шариками застывшие на лепестках, чуть светятся в полумраке. Рафи перебегает сразу, лихо прошлёпав по самодельному мостику, а я снова замираю, неуверенно пробуя мыском ноги листья. - Это реально? – очень тихо, почти беззвучно спрашиваю у Чары, безразлично наблюдающей за мной. «А есть разница? – резонно и скептически изрекает она. – Ты всё равно уже насквозь промокла, терять нечего». Вздыхаю, осторожно наступаю на первый лотос, чувствуя, как он поддаётся под моим весом, и резко перебегаю на другую сторону, запоздало замечая, что динозаврик смотрит не на меня. - О нет! – вполголоса стонет он, обречённо уставившись вперёд, где на сколоченном из просыревшего дерева мостике видна сгорбленная большая фигура. – Это Аарон, - поясняет он мне. – Терпеть его не могу! Жаль, что Андайн здесь нет; уж она-то ему наваляла бы! - Он плохой? – уточняю зачем-то, и винноглазая девочка хихикает от постановки вопроса. - Он дурак, - заявляет Рафи. – Сильный дурак. И хулиган. Они тут с Вошуа часто появляются… Ну, может, проскользнём? – с надеждой изрекает он, взглянув на меня. – В смысле, чувак, давай-ка попробуем пройти так, чтобы он не заметил? Сомневаюсь, что это возможно, учитывая, что мускулистый силуэт полностью перекрывает мост, о чём и говорю. Монстрёнок тут же мрачнеет. Кажется, он ожидал, что я сделаю что-нибудь: наваляю этому Аарону вместо Андайн, например. Мимолётно касаюсь пульсирующих висков. Моя бодрость уже начинает сходить на нет, но я удерживаю ледяное ощущение всеми силами. Сосредоточившись, старательно возвожу в темноте временного ветреного пространства ещё одну стену; искры стеклянного света срываются с моих пальцев, заполняя дыры и сколы, растекаются вправо, влево, вверх и вниз. Да, теперь хорошо. Когда я подхожу ближе к морскому коньку (это же морской конёк, да? да?), тот почти мгновенно встаёт, глядя на нас, детишек, весело и опасно. - Эм… прошу прощения, - осторожно проговариваю я, - но не могли бы Вы позволить нам пройти? Я всё ещё надеюсь, что всё получится решить мирными переговорами, так, чтобы ни один из нас ни разу не умер. - Ого, какое вежливое создание, - насмешливо удивляется Аарон и подмигивает мне, словно он сказал какую-то шутку, понятную только нам двоим. Смешно. Мы же ни разу не виделись, его голос определённо был не из тех, что достигали моего слуха сквозь багровое марево, я никогда не видела его лица. Может, просто его привычка? В любом случае, - решаю я, - надо ему подыграть. Вдруг что-нибудь выгорит? И я подмигиваю в ответ и думаю, что же мне сделать, чтобы убедить его, что мы похожи, что мы могли бы стать приятелями, что я уже считаю его «своим в стельку», какую бы лапшу развесить на его прекрасных ушках? - Даже жаль, что твой спутник не может похвастаться таким знанием этикета, а, детка? – продолжает монстр, поправив роскошную шевелюру и указав на стоящего позади меня динозаврика. Рафи задыхается от возмущения. - Ты! – восклицает он. – Это ты вечно меня задираешь! Ты… Андайн бы тебя просто на куски порвала! Зря. Зря, дружище, зря. Громадная лапища Аарона уже тянется к его грудкам, но я закидываю руку на плечи монстрёнку, и говорю: - Рафи! – с таким долгим, бескомплексным и бесцеремонным звуком «а». – Кажется, я знаю, в чём твоя проблема. Ты… просто завидуешь мускулам нашего Рони, да? - Чего? – он недоверчиво смотрит на меня, словно не может поверить, что я в самом деле такое ляпнула. Прости. Мне очень жаль. Но нам ведь надо пройти, да? - Да брось, чувак! Ты только глянь на эти шикарные мышцы… Это так круто! Эх, я когда-то тоже хотела подкачаться, но, увы, я слишком ленивый профан. Я понимаю, что страшно обидела этого желтого неслучившегося дракончика, прежде чем он говорит мне об этом: обида просвечивает в странно блеснувших глазах, в том, как неловко он приподнимает плечи и опускает голову. Это было грубо с моей стороны. Это было очень грубо. Собираюсь уже вернуться к сохранению, но решаю сначала посмотреть, что произойдёт, если я оставлю всё, как есть. Как ни странно, моя откровенная лесть действует. У меня даже выходит уговорить Рони (удивительно, но он не стал возражать против прозвища) показать несколько особенно впечатляющих поз и на спор поднять огромную каменную глыбу. Он заявляет, что познакомит меня с его «лучшим друганом Вошем», и уходит вперёд, чтобы предупредить его о нашем появлении. Замираю в растерянности. Может, это туманная размытость недосыпа возвращается, но мне ужасно сложно сделать выбор. Так хочется просто продолжить, но… Рафи проявляет инициативу, давая мне удачную возможность замять этот обидный разговор о руках и их отсутствии. - Йо! Чувак! Я имею в виду… это же была просто шутка, да? – говорит он, обернувшись ко мне, пока я перетаскиваю нераскрывшиеся лотосы в воду. Аарону отсутствие дороги не помешало: напрягши сильный хвост, он запросто перемахнул через головоломку. – То есть… ты же не считаешь на самом деле, что я… ну… О боги. О милосердная тьма. Подхожу к нему и резко прижимаю к себе, огладив пальцами острые треугольные наросты на шее. Он же тоже носит дурацкую полосатую кофту, как я, Чара и некий Азриэль, о котором я пока только слышала пару раз, но который мне почему-то запомнился, который был близок Чаре. Он же из своих. Винноглазая девочка фыркает: «О да, продолжай в том же духе. Больше драмы, Фриск!» - Рафи, - выдыхаю я. – Ты одно из самых милых и крутых созданий, которых я когда-либо встречала. Это был просто… стратегический ход. Нам же нужно было пройти, да? К тому же… С мысли меня сбивает так не вовремя зазвонивший телефон. Папайрус. Ну что же такого могло произойти, что тебе потребовалось позвонить мне именно сейчас?! Монстрёнок осторожно выбирается из моих объятий, и я вижу, что его лицо залито слезами, которые он поспешно вытирает о собственное плечо. Но он улыбается, посмеивается даже. - Тебе лучше взять трубку, - говорит он. – Родители всегда злятся, когда я не отвечаю на звонки, ха-ха. Но… йо! Спасибо. Ты меня утешила, что ли. Киваю, достаю телефон, на подсвеченном экране которого высвечено знакомое имя. «Ответить». Голос Папса ударяет по ушам, и я инстинктивно отдёргиваю аппарат, поморщившись. Быстрая, неуместная мысль: вот бы сейчас лечь и умереть, забыться в моём мягком тумане. - Я СПРАШИВАЮ ДЛЯ ДРУГА, - поясняет скелет, поинтересовавшись, действительно ли я всё ещё ношу свой полосатый свитер. - Для Андайн? – неожиданно даже для самой себя уточняю я. Папайрус мгновенно теряется, несёт какую-то чушь, но в конце концов отвечает, сдавшись: - НУ… В ОБЩЕМ, ДА. ТЫ ЕЁ УЖЕ ВИДЕЛА, ЧЕЛОВЕК? - Только издали. Кажется, её мнение обо мне… слегка «убийственное». - ПРЕКРАТИ! ОДНОГО САНСА БОЛЕЕ ЧЕМ ДОСТАТОЧНО, - заявляет он в ответ на мой смешок. - ЧЕЛОВЕК! ТЫ ВЕДЬ ДОВЕРЯЕШЬ МНЕ? КОНЕЧНО, НЕТ НИ ЕДИНОГО ШАНСА, ЧТОБЫ ТЫ НЕ ДОВЕРЯЛА ВЕЛИКОМУ ПАПАЙРУСУ, НО… - я клянусь, что верю ему в сотню раз больше, чем самой себе, и в этом есть немалая доля правды. – ОТЛИЧНО! ТОГДА ВНИМАЙ! АНДАЙН, РАЗУМЕЕТСЯ, ПОПЫТАЕТСЯ ТЕБЯ УБИТЬ ПРИ ВСТРЕЧЕ, НО… ЗВУЧИТ НЕ ОЧЕНЬ ПРИЯТНО, ЗНАЮ, НО В ГЛУБИНЕ ДУШИ ОНА ОЧЕНЬ ДОБРАЯ! ТАК ЧТО ПОСТАРАЙСЯ НЕ ДЕЛАТЬ ЕЙ БОЛЬНО, ЛАДНО? Я УВЕРЕН, ВЫ СМОЖЕТЕ СТАТЬ ОТЛИЧНЫМИ ДРУЗЬЯМИ СО ВРЕМЕНЕМ! И Я ОБЯЗАТЕЛЬНО ЭТОМУ ПОСПОСОБСТВУЮ! О! И ЕЩЁ! - Да? - БУДЕТ ОЧЕНЬ НЕЛОВКО, ЕСЛИ ТЫ УМРЁШЬ. ТАК ЧТО ПОСТАРАЙСЯ НЕ УМИРАТЬ, ХОРОШО, ЧЕЛОВЕК? - Если так угодно великому Папайрусу, - откровенно смеюсь я. Скелет, кажется, остаётся доволен. От его слов, его шутовских с претензией на серьёзность интонаций на душе становится теплее. И всё-таки он говорил слишком громко. А Рафи стоял слишком близко. - Эй… эм… не то что бы я подслушивал, - произносит динозаврик, избегая смотреть мне в глаза. – Просто услышал. Йо! Я никогда ни у кого не спрашивал ничего такого, но… ты же человек, да? Чара смеётся. «Таков был конец их недолгой, но светлой дружбы, - изрекает она, скрестив руки на груди. – Бесполезный монстр испугался человеческой сущности, и они больше никогда не встречались». Никогда. Я знаю, что должна что-то сказать, развеять его сомнения, утешить, утишить, но… - Ага, - киваю я. – Это не круто, да? Он топчется на месте, глядя куда угодно, но не на меня. - Ну… йо! Чувак! Слушай, я лучше пойду вперёд. А ты… я имею в виду, если ты человек, тебе, наверное, реально лучше не встречаться с Андайн. Она… ну… в общем, лучше вернись назад, окей? Пока! Он убегает. Пожалуй, этот ребёнок на самом деле намного вдумчивее и светлее, чем мои приютские сверстники-фанатики. И всё же – куда мне возвращаться? Врата в Руины заперты, а Папс любит эту главу Королевской Гвардии (пусть даже как друга), и с моей стороны было бы ужасно жестоко вернуться, зная, что она меня преследует, и заставить его выбирать. Остаётся только идти дальше, да? Не то что бы все мои мосты были сожжены и утрачены. Но если я не хочу, чтобы они были уничтожены, я не должна на них ступать. Даже сонливость не мешает мне восхититься хрупкостью этого чуда. Пещера полнится шёпотом. Нежные циановые цветы на длинных стеблях возвышаются надо мной, склоняют печально головы, поворачиваются бледными сердцевинами. Когда Аарон с Вошуа окликают меня, я подношу палец к губам и осторожно, ласково касаюсь сияющих лепестков, притягивая растение к себе, чтобы лучше расслышать оборванную фразу. Даже Чара не смеет нарушить атмосферу, только поясняет кратко: «Это эхо-цветы. Они могут бесконечно повторять последнее, что было сказано рядом с ними. Не знаю, откуда взялась традиция шептать в них свои желания, но это красиво, да?» Я мимолётно киваю. Голос винноглазой девочки никогда не будет запечатлён светящейся лазурью – очередное подтверждение её нечеловеческой, «немонстроподобной», необъяснимой сущности. Боюсь издать звук, чтобы ненароком не стереть обрывок чьего-то разговора, чью-то тихую мысль; только порхаю от цветка к цветку, как странная бабочка, собирающая чужие секреты и голоса вместо пыльцы. Подбираюсь к телескопу, как к неведомому животному, бесконечно медленно, гляжу вверх, на звёзды. Звёзды… - Это звёзды? - Ты что, прикалываешься? – отзывается друг Аарона. – Откуда им здесь взяться? Это просто сверкающие камни. Если вытереть их от пыли, они могли бы даже выглядеть неплохо… Впрочем, то же можно сказать и о тебе. Ты выглядишь очень грязно. Ну спасибо, подбодрил так подбодрил. - Как будто я об этом не знаю, - фыркаю в ответ. – Я была бы благодарна, если б ты подсказал мне, как добраться до душа, но сомневаюсь, что здесь есть что-то подобное. На круглом подсвеченном, словно сделанном из фосфора, лице мелькает нечто вроде улыбки. - Насчёт душа ничего сказать не могу, - признаёт Вош. – Однако у меня имеется кое-что получше. Лови зелёные. Это так неожиданно, что я пропускаю пару белоснежных острых лепестков, больно порезавших птичьи мои ключицы, но, сообразив, поспешно уклоняюсь от остальных, но хватаю единственный полупрозрачный, и это до странности приятное ощущение. Поток травянистой энергии обрамляет моё тело, обдаёт мятной свежестью, вымывает грязь из одежды и волос, подсушивает, и я уже не чувствую себя бомжом после того неизбежного купания в водопаде. Украдкой залечиваю царапины, нюхаю собственное плечо – пахнет мелиссой и лотосами. - Вау! – выдыхаю восхищённо. – Это очень круто. Спасибо, Вош, я даже не знаю, как тебя благодарить. Монстр выглядит довольным – едва ли не более довольным, чем я сама. - Оу, кажется, два моих приятеля неплохо сдружились, - изрекает в своей обычной манере Рони, снова подмигнув. Вопреки моим ожиданиям, Вошуа встречает его радость без восторга: - Не называй меня «приятелем». - Да брось, Вош, - тянет он, огладив мускулистой лапищей шарообразную голову, но отвлекается, точно вспомнив о чём-то. – О, кстати. Твой желторотый дружок убежал вон туда. Вы ж не поругались, не? В любом случае, я дальше не пойду. Там же Андайн, да? Прости, детка, но у меня с этой мадемуазель не лучшие отношения. Не хочу лишний раз с ней пересекаться. - Окей, - говорю я. – Ну, всё равно, спасибо, что помогли. С вами было весело, ребят. Ещё увидимся! - Ещё увидимся, - вторят они мне, и в их голосах мне чудится эхо чьего-то заклинания или проклятья. - Ещё увидимся, - шепчут хрупкие циановые цветы. Они могут шептать это вечно. Прохожу через потайной проход, и мерное журчание, и скрытая злость, и ледяная враждебность подземной реки становятся ближе. Смотрю в подвижное чёрное зеркало, всматриваюсь в тёмную полынью, в это странное пятно, укрытое несуществующим снегом. И кажется, вместо отражения моего образуется сквозная дыра, засунь в неё тонкопалые ладони – и обожжёшься, как крапивой или лавой. Медленно наклоняюсь. Мне почему-то очень хочется разглядеть свои глаза там, это становится чем-то ужасно важным. В голове – колокольный звон, медленный гул. Вода раскрывается предо мной смесью помех и шумов, а затем – гробовой тишиной, серым безвременьем. Я едва не падаю туда, резко отскакиваю назад, тяжело дыша, обнимая себя за плечи. «Что случилось?» - непонимающе и удивлённо вопрошает Чара. Она не видела. Что же это? Кошмар? Наяву? - Ничего, - тихо произношу я. – Ничего. Куда мне идти? Винноглазая девочка замирает, потом указывает направо. На сей раз она не сомневается. Да и было бы, из-за чего. Теперь никакая высокая трава не укрывает меня, нет между нами ничего, способного меня защитить. Запоздалая мысль: надо было создать ещё одно сохранение, но теперь я не могу сосредоточиться на этом. Чертовски сложно одновременно и бежать, и смотреть за магическими копьями, которые Андайн в меня направляет, но останавливаться нельзя, иначе этому не будет конца. Поскальзываюсь на просыревшей, покрытой илом доске, и очередной сноп неоновых лазуритовых копий застаёт меня врасплох. Они не задевают меня, но ограничивают круг движений, и я неловко балансирую на одной ноге, зная, что стоит коснуться светящегося материала, как мне не поздоровится. С другой стороны, глава Королевской Гвардии не станет ждать вечно… «Беги! – вскрикивает Чара, раздражённая моим бездействием. Хотя моя очередная смерть дала бы ей маленькое преимущество, она, судя по всему, слишком свыклась с моим обществом. Или это уловка? Хотя какая разница. – Беги, дура! Лучше пораниться немного, чем… яд и пламя. Ты дура, Фриск. Ты просто дура». Ага, - думаю я, но всё равно не двигаюсь. Кажется, я не смогла бы шевельнуться, даже если б захотела. Смотрю, завороженная, как Андайн прицеливается. Что она поразит этим копьём? Разум или сердце? Гул в голове нарастает, мои внутренние колокола бьют тревогу. Потоп, пожар, - бежать, бежать прочь. Вдруг становится страшно темно, а затем разрывается моя внутренняя капсула со светом, и мир наполняется разноцветными искрами и фейерверками, и голоса, которых я никогда не слышала, умоляют меня не сдаваться, не бросать их… дышать. Я больше ничего не чувствую.