it's a beautiful day

Шумы, шорохи, шёпот. Множество людей говорят одновременно. Помехи. Заражение информации, текущей по оголённым проводам нервов. …объединение пространства и времени должно было неизбежно повлиять… …твои стихи?! Это забавно. Что есть человек? Воспоминания ли? И что, лишись любой из вас памяти, он лишается себя? Наши чувства… …даже в раннем детстве я сознавал, что бесконечность… …крылья поцеловали ладонь, и выпустил, и смотрел… … пике, резкое торможение, переход в медленную бочку. Ну, попробуй! Просто… …ты когда-нибудь видела чёрную птицу? Зеленоглазый сказал мне… Серый. Пыль. Пепел. Серый. Чёрное на сером. Газ, одухотворённая жидкость. Взвивается, обволакивает, опадает. Расколотая фарфоровая маска – холоднее льда. Обжигает. Коснись – кожа вздуется, истончится, лопнет, высвобождая серый гной. Будут рубцы. Безвременье ранит. Безвременье оставляет шрамы. Ладони раскрываются страшными костяными цветками. Белый-чёрный-серый-серый-серый. Лаван-шахор-афора-афора-афора. Шахор. Чёрный. Чёрный? _______ Впитанный ужас, кажется, затвердел внутри, принял форму моего тела, и чтобы избавиться от него, нужно немедленно встать, отряхнуться, а лучше – смыть его с себя ледяной водой, убивающей всё, кроме необъяснимого стремления двигаться, бежать, совершать. Не чувствую в себе сил, для того чтобы шевельнуться; только пью сладкий воздух, пропитанный солнечным золотом цветов. Пыльца сияющим флёром прячет меня от небытия. Настойчивое ощущение неправильности происходящего появляется не сразу. Я стояла на мосту, окружённая магическими копьями, а потом – что же было потом? Андайн, наверное, убила меня, всё к этому шло, но тогда почему я здесь? И что только что случилось? Все эти помехи… пока я смотрела и слушала, пока я была во всём этом, всё казалось до странности очевидным, но сейчас я даже не могу сформулировать, претворить в речь тот кошмар. - Чара? Она здесь. И это правильно. Это наше место – её и моё. Но сейчас краснота её глаз кажется мне болезненной. - Где ты была? – вопрошает она, её голос странно тих, но по-прежнему звонок и мелодичен; улыбка, нервная и неровная, похожа на открытую рану. - Что? - Тебя здесь не было, - поясняет она. – В какой-то момент я даже перестала… ощущать тебя. Я чувствовала, что ты жива, но ты больше не располагалась в пространстве относительно меня, ты просто находилась где-то. И я не могла тебя найти. Холодно. Почему мне так холодно среди этого тепла? Меня нигде не было, - думаю я, и спустя секунду сознаю, что сказала это вслух. Ещё пара унций мелкого песка, просочившегося сквозь узкий стеклянный проход – и я понимаю, что это правда. Почти. Я была нигде. Безвременье, небытие – не моё личное, не тот уютный, конкретно для меня созданный багровый туман, а нечто холодное, страшное, необъяснимое, то, над чем у меня нет никакой власти. Да, именно так – никакой власти. Я постепенно, но очень быстро свыклась с мыслью, что я всё держу под контролем, что я всегда могу начать заново. Конечно, будут отпечатки, небольшие изменения, но в целом, по большому счёту… Но что значит сила управлять временем там, где нет ни времени, ни пространства? - У меня кружится голова, - говорю я, потому что Чара молчит, и от этой мёртвой тишины мне плохо, мне начинает казаться, что мерцающая пыльца ядовита, что золотые цветы пахнут гнилью и разлагающимися трупами. - Ты скоро проснёшься, - отзывается она. _______ И я просыпаюсь. Страшно болит правое плечо, и я даже не могу сдержать стона-всхлипа из-за тугого вязкого пульсирующего узла, в который стянулись мои жилы и кости. Пытаюсь шевельнуться – бесполезно. Верёвки врезаются в запястья и щиколотки, царапая кожу. Что-то тягучее и мерзкое облепило позвоночник, рёбра, конечности, смешалось с кровью, сделав её гуще и ядовитей. Кашель цветущим репьем раздирает глотку. Я не была здесь прежде. Нет. Так мог бы сказать кто-то, ведущий линейное существование, не прерванное ни разу ни серостью, ни кровью, ни стеклянным светом, - кто-то, кто, очевидно, не я. Но я не помню этого места. Я всё ещё в Водопаде, в довольно тёмной, тёплой и влажной пещере рядом с занятным рыбьим домиком с зубастой дверцей. Кто-то заботливо уложил меня на резиновый коврик, а не на грязные камни, но к себе вносить не стал. Надо сосредоточиться… Хотя бы в порядок себя привести. Подменить это испорченное тело воплощённой проекцией здоровой, невредимой Фриск. Но, милосердная тьма, как же плохо. Боль отвлекает от концентрации, но, не собравшись с мыслями, я не сумею от неё избавиться. Замкнутый круг, порочнейшее порождение геометрии. Где же Чара? Разве не должна она быть рядом? Неужели что-то в моих словах настолько её задело? Мне не следовало говорить об этом небытие, теперь я это сознаю. Почему? Не знаю. Наверное, это было нечто вроде тайного кода, пароля, который я случайно произнесла и который она расшифровала с лёгкостью, испугавшей даже её саму. А может, всё было иначе; может, сам факт существования места, в котором она бессильна до меня дотянуться, не понравился ей. Яд и пламя, как же больно. Как я могу терпеть это и оставаться живой? Чара? Чара? Кто-нибудь. Помогите мне. Надо позвать на помощь, - думаю я с необъяснимой безответственностью, странным равнодушием. Надо позвать на помощь. Надо. Почему же я этого не делаю? Неужели мои губы настолько отвыкли от просьб, неужели все слова мольбы, все крики исчезли из языка, на котором я говорю, отпали, как бесполезные атавизмы? Ведь это так просто – крикнуть. Нет, дело не в этом. Дело только в том, что я трусиха. Я так боюсь, что никто не придёт, что никто не услышит меня, что давно уже перестала говорить по-настоящему. Позор. Худший из вариантов. А и впрямь, кто пришёл бы на мой зов? Чара? Чара, винноглазая девочка, почти моё зеркальное отражение. Но, будь она поблизости, будь она способна заметить мои страдания, она уже была бы здесь, уже дала бы мне совет, ну или высмеяла бы мою слабость, или просто улыбнулась бы так, как умеет только она. Ториэль? «Мама». Мама. Я никогда не называла её так всерьёз. Да и разве был бы в этом смысл? Она осталась позади, или я оставила её позади – не имеет значения. Санс? Но он не пришёл ни на один призыв, когда Чара – я – убивала монстров – всех, без разбора, без пощады, так с чего бы ему являться на помощь убийце, преступнику, пусть даже раскаявшемуся, пусть даже всей душой желающему искупить свои грехи? Рафи? Бросил меня, как только узнал, что я человек. Папайрус? Папайрус… да, пожалуй, он мог бы. Он прибежал бы, едва заслышав мой вопль. Не только мой – практически чей угодно. Кто знает, вдруг он услышит, если я позову? Честно пытаюсь закричать, но из глотки вырывается только сдавленный хрип, мгновенно прерываемый острым кашлем. Содрогаюсь, скрючиваюсь, и от этого боль только усиливается; развороченное плечо, кажется, вспыхивает изнутри. Ладно. Не надо помогать мне. Просто убейте, вырвите из меня жизнь, чтобы я вновь оказалась в том чёрном пространстве, смогла вернуться к последней своей стене, загрузить сохранение и сделать всё правильно… - Умоляю, - хриплю я, задыхаясь от боли и теряясь в словах. – Просто… Папайрус… спасите, кто-нибудь. Как ни стараюсь, не могу придать звука и громкости своему голосу. Сколько я уже провалялась тут? Сколько это ещё будет продолжаться? Знакомый голос вздыхает рядом. Я не слышала шагов, и мне не нужно открывать зажмуренные от боли глаза, чтобы понять, кто это. - Ох, - многозначительно изрекает Санс, и в его словах звучат смешливые нотки. – Я собирался спросить, почему ты до сих пор не восстановилась, но, хех, кажется, эта ситуация действительно связала тебе руки, а? Сволочь. Мерзкая, подлая сволочь. Ответить бы ему что-нибудь едкое и саркастичное, но в голову ничего не идёт, да и вряд ли мне удастся сказать что-то, не разрыдавшись от нахлынувшей жалости к себе и обиды. Мысль о том, чтобы всех перебить к чертям, вдруг перестаёт казаться мне такой уж отвратительной. - Окей. Думаю, я понял, - продолжает скелет, так и не дождавшись реакции. – Это был не подходящий момент. Погоди, сейчас разрежу верёвки. Свобода движений медленно возвращается ко мне, и я осторожно поднимаюсь, опираясь на левую руку. В первые мгновения перед глазами вспыхивают искры, но тут же становится немного легче. Дыхание даётся тяжело, с хрипом и лёгким пушистым кашлем вырывается из груди. Чары всё ещё нет, и на секунду моё сердце пронзает ледяной страх: что, если она не вернётся? Да нет, глупость какая. Она ведь обещала, что всегда будет рядом, что никогда не бросит меня. Я должна просто ждать, а пока… Пока надо сосредоточиться. Теперь, сидя, это немного проще. Я помню, как это работает. Закрываю глаза. Терпеливо пережидаю приступы особенно сильной агонии, и она становится всё незначительней, из полыхающего пожара обращается свечкой, а затем – крошечной королевской горошиной, маленьким бутоном золотого цветка, который мог бы прорасти из моего бестолкового тела. Среди ветра и черноты я одна, и, что намного хуже, я одинока. Поколебавшись, решаю сохраниться, после того как восстанавливаю бренную свою оболочку. Может, зря. Хотя, по большому счёту, какая разница? Чара всё запомнит, даже если я вернусь к началу. Мы сидим на каком-то бесконечно длинном деревянном мосту, в окружении хрупких и высоких эхо-цветов, заливающих воздух шёпотом, смехом, обещаниями. Здесь тепло, и я, стянув обувь и носки, болтаю ногами в воде, наполненной множеством крошечных сияющих водорослей, из-за которых она выглядит светящейся и местами ядовито-циановой. Над нами – осколки ярких сверкающих камней, что так легко спутать с подлинными звёздами. Несколько минут назад восхитительно странный монстр, похожий на слезу или на молочную птичку киви, выспрашивал у меня, что такое звёзды, как будто чувствовал, что мне это ведомо, что я вправду могу ответить. Я солгала, мне ужасно не хотелось говорить о раскалённых небесных телах и прочей дребедени, что нам объясняли на уроках, так что я сказала, что это зеркала, находящиеся так далеко от земли, что выглядят точками, что они отражают свет, источаемый душами и потому кажутся блестящими. Скелет у меня за спиной подозрительно хмыкнул, монстр мне не поверил – и правильно. А теперь мы сидим здесь, и Санс просвещает меня по поводу произошедшего, а я медленно истребляю фисташковое мороженое, купленное у беспощадно разбуженного кроличьего парня, и Чары всё ещё нет рядом. Постоянно ожидаю услышать звонкий голосок, какую-нибудь насмешливую колкую фразочку, которая всё вернула бы на свои места, - но нет. Рафи видел, как я падаю, как Андайн бросает копьё, разворотившее мне правое плечо, и так быстро, как только возможно, пришёл на помощь. Попытался, как минимум: закатил перед главой Королевской Гвардии истерику, крича, что не позволит тронуть своего дорогого друга. Женщина готова была уже отвести его домой в Сноудин, чтобы сразу после этого вернуться за моим подбитым тельцем, но очень вовремя зазвонил телефон, и монстрёнок, не постеснявшись залезть в мой карман, взял трубку. Это был, конечно, Папайрус, и уж ему-то Андайн не могла отказать запросто, так что пришлось смириться с его участием. Папс хотел оттащить меня к себе, но его босс была категорически против, так что понесли к ней. Правда, она ни за что не соглашалась впустить в квартиру человеческое отродье, поэтому меня, предварительно связав и кое-как обработав рану, бросили на коврик и позабыли с удивительной скоростью. Разговор о моей судьбе плавно перетёк в кулинарный урок, в котором поучаствовал и осчастливленный Рафи, затем все хорошенько поели и уснули. До сих пор спят, наверное. - А ты-то тут причём? – интересуюсь, выслушав его рассказ. - Чего? - Как ты обо всём этом узнал? Да ещё и ко мне подошёл, когда я звала Папса. - Я смотритель, - пожимает он плечами; в его взгляде заметна очаровательная хитринка. – Смотрю. Слушаю. Запоминаю. На редкость глупый вопрос, особенно от тебя. Ну и мне не хотелось, чтобы ты заорала и разбудила моего братца своими криками, так что… Это как удар под дых. Значит, если бы он не волновался за Папайруса, я осталась бы лежать там, хрипя от боли? И никто не пришёл бы? Повторяю это вслух, шёпотом, и скелет замирает, поняв, что ляпнул что-то не то. Молчит; молчание режет, как нож, вскрывает грудину, перец засыпает в глаза, и оттого слёзы острее и горче. Подтягиваю к себе колени, утыкаюсь в них лицом, стараясь не издавать звуков, но всё выдаёт меня. Ну и пусть, - думаю я с такой очевидной беспомощной лживостью, что плакать хочется только сильнее. – Ну и не надо. Да разве я ждала от него чего-то иного? Не нужно мне никакой любви, и дружбы, и плохих шуток, и хорошей еды – от него, по крайней мере. У меня есть Ториэль, Папайрус, Чара. Правда, сейчас все они меня покинули, но… Милосердная тьма! С каких пор мне вообще необходим хоть кто-то? Неужто так легко свыкнуться с ощущением тепла и доброты? Костяная рука обнимает меня – осторожно, но не бережно, как китайскую вазу династии Мин, а как нитроглицериновую бомбу, которая может взорваться в любую секунду. Гордость велит сбросить её с плеча, но мне слишком плохо. - Хэй, мелкая, да брось, - тихо произносит скелет. – Я же не серьёзно. И тут меня прорывает. Наверное, это было неизбежно. Я говорю обо всём – как я росла в приюте, зачем забралась на Эботт, как встретила Чару. Рассказываю и о кровавом тумане, и о голосах, и о том, что чувствовала, когда он убивал меня раз за разом. Слова смешиваются, путаются, фразы о прошлом сменяются рыданиями: «Ты хоть понимаешь, как мне паршиво, Санс, ты понимаешь?» Это не исповедь даже, не откровение души; это куда больше похоже на рвоту, я не в силах остановить льющийся поток, я вскрываю все нарывы и струпья на своей душе, гной выскребаю с кровью, с болью, с ужасом. Охрипший голос звучит тихо и неправильно, перемежается всхлипами, кашлем, приступами удушья. Не знаю, слушает меня скелет или нет, но не прекращает настойчиво, успокаивающе гладить по волосам и спине и с какой-то одержимостью твердить: «Тише, тише. Всё хорошо, я с тобой, я здесь. Всё хорошо, тише…» А я продолжаю – про то, как я рада была видеть Папайруса, как мне плохо, когда я вспоминаю о его прахе на своих ладонях и ботинках, про то, что той ночью хотела только узнать, что творится в его черепушке, поэтому и потянулась к нему, а вовсе не из-за какого-нибудь там желания переломить хребет. - О боже. Никто прежде так активно не пытался занять собой все мои мысли, - посмеивается он. – Ты действительно странная, а, ребятёнок? - Может быть, - всхлипываю я и снова говорю – о Рафи, о Рони, о Воше, о том, как я носилась между эхо-цветами, изумляясь сияющему чуду. Недоеденное мороженое в моей руке давно растаяло, залило липкой холодной сладостью коленку и немного шорты. Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я замолкаю, но вряд ли меньше часа. Очухавшись от пламенной и слёзной речи, как от дурного сна, обнаруживаю себя сосредоточенно дышащей и уткнувшейся в чужую голубую куртку. И ещё я удивительно пуста. Если раньше я ощущала себя чем-то вроде заполненной чаши, то теперь эта чаша расплескалась, в ней не осталось ничего, и это так странно и хорошо – просто вдыхать и выдыхать, пропускать через ветвистые лёгкие воздух, чувствовать себя прозрачным стеклянным сосудом. Маленькое воспоминание задерживается в голове, как облачко сигаретного дыма. Чара спрашивала, чего я на самом деле хочу, и теперь у меня подозрительно легко и безболезненно получается это сформулировать. Я хочу быть кем-то для кого-то. Вот так, без всякой определённости и привязки. Уже неважно – другом или врагом, предателем, спасителем, убийцей. Я хочу, чтобы кто-то знал моё имя, чтобы кто-то помнил его, мог повторять мысленно или вслух, если я умру и не вернусь. И ещё – я хочу вернуть долг. Я хочу делать правильные вещи. Это больше не что-то абстрактное (вроде «пожалуй, мне следует так поступить…»), а подлинное, сильное желание. «Решительность», хах? So I just sit in my room afterwards with the moon And think of who knows my name. Would you cry if I die, would you remember my face? Слова полузабытой песенки, услышанной когда-то давно, когда нам показывали один красивый японский мультик, и отпечатавшейся в памяти, уже не впервые приходят ко мне вместе с незамысловатым мотивчиком, который я начинаю насвистывать, сама того не заметив. Есть ли кто-то, кто будет помнить моё лицо и имя, даже если я умру, исчезну навсегда? Есть ли кто-то, кто заплачет, узнав о моей смерти? Спасибо, Папс. Я должна как-нибудь поблагодарить тебя лично, вслух, а заодно представиться, наконец. И Чара – тебя я поблагодарю, как только ты ко мне вернёшься. И Ториэль – я чувствую, мы ещё увидимся. - Санс? – тихо, без выражения произношу я. Вдруг он спит? Хотя это глупо. Разве не должен он быть настороже рядом со мной? - Мм? - У тебя, кажется, отличная память, да? - Хехех, ну да, как и у всех твердолобых ребят. - Круто, - посмеиваюсь я. – Тогда могу я занять ещё кусочек твоих воспоминаний, раз уж залезть в черепушку мне так и не удалось? - Валяй, детёныш, - зевнув, отзывается он. - Моё имя – Фриск, - шепчу я, и пульс вдруг учащается, словно это было что-то очень важное и откровенное, а не просто какое-то наименование, данное мне при рождении. Санс на несколько мгновений перестаёт дышать, а меня начинает одолевать дремота: должно быть, заразилась от ленивого скелета. - Фриски-виски-ириски, - внезапно задумчиво изрекает он. – Ты же не пьёшь, малыш? Замираю от изумления, мотаю головой. Пробовала, конечно; трудно жить в приюте, где у каждого более-менее путёвого старшего заныкана фляжка, и ни разу не испить «святой водицы», но мне не слишком понравилось. - И правильно, - кивает он. – У тебя нога в мороженом. Не больно-то ты еду ценишь. В следующий раз буду кормить тебя своими хот-догами. - Я не против, - улыбаюсь я, чувствуя, как слипаются веки, и тогда Санс говорит, что сейчас не меньше четырёх утра, нормально поспать уже не выйдет, но подремать можно, и откидывается назад, прямо на влажный от речного ила и светящихся водорослей мост, утягивая меня за собой, и я не сопротивляюсь и засыпаю поразительно быстро, услышав краем уха, как какой-то эхо-цветок знакомым голосом повторяет, точно заклинание: «Фриски-виски-ириски», и улыбаюсь. И мне – впервые с тех пор, как я упала в Подземелье, - ничего не снится.