it's a beautiful day

Серый. Чёрный, чёрный… Серый. Чёрное на сером. Газ, одухотворённая жидкость. Расколотая фарфоровая маска – холоднее льда. Ослепительное пятно на фоне чёрного – взвивающегося и опадающего, поглощающего свет, серого – расщепляющегося, разлагающегося на шум, помехи, шепоты, шорохи и щелчки. Краем уха слышу обрывки чьих-то фраз, перемежающиеся с животным воем, звуками ветра и механическим скрежетом. Всё это вместе равняется тишине. Чёрная, беспросветная нежность зияет в глазницах маски, клубится за неровной трещиной рта. Пытаюсь спросить: «Кто Вы? Почему я здесь? Почему я постоянно оказываюсь в этом месте? Что это вообще за место?» - но звуки, вырвавшиеся из моей глотки, мгновенно смешиваются с шипящей предэкранной серостью, и я сама уже не могу разобрать их, они теряются среди бесчисленных безымянных разговоров, вскриков, размышлений, признаний людей, монстров, которых я никогда не знала и не узнаю. Руки – столь же ослепительно-фарфоровые, как маска – появляются из ниоткуда. Костлявые, ломкие, холодные с одинаковыми пробитыми кругами, похожими на дыры от крупнокалиберных пуль, на проталины в обманчивом весеннем снегу, на ожоги от сигарет, оставленные на аристократически бледной коже. Одна, вторая, третья… Ладони возникают и возникают, множатся, складываются в ряды, в слова мёртвого языка, в неисповедимые фразы. Некоторые сжимаются, указывают вверх, или вниз, или в стороны, другие замирают в крещенском жесте, и в их безупречно круглых дырах вспыхивают морозным светом знаки: идеальная лучистая снежинка, каторжный бубен, геометрический куб. Заворожено гляжу на медленное чудо их превращения. Последовательность символов божественно чиста, и – здесь, сейчас, посреди бесконечного шума и помех – это удивительно. Что-то во мне, какая-то часть моей души, о которой я прежде даже не догадывалась, тянется к выстроившимся в ровные ряды ладоням, и я чувствую, знаю, что легко, без всякого труда могу прочесть этот шифр, что он давно смешался с моей кровью, протёк по венам и артериям, вплелся в жилы, поселился в нервных окончаниях, что мистическая чистота знаков – единственно верный язык, знакомый мне, кажется, уже несколько веков, несколько вечностей, несколько смертей. И нужно только шаг сделать – один последний шаг, - чтобы все стало понятно и очевидно, но что-то останавливает меня. Словно цена неизреченного посвящения в незримый союз, секту способных читать и говорить на угасающей частоте символов – отречение от всех прочих языков, от каждого цвета, не вписывающегося в безупречный монохром, от каждого чувства, выходящего за грань… Пустой рукав Лодочника невесомо касается моей спины, подталкивает вперёд. Почему я сомневаюсь? Ещё немного, и всё сложится, сойдётся – осколок к осколку, угол к углу, всё будет правильно. На этот раз всё будет правильно. Что-то обрывается во мне. Исчезает последний золотой налёт неуверенности, и я – вижу. Понимаю. Я знаю всё, и мне ничего не нужно, и нет более никакой чаши внутреннего покоя, потому что я – всё и ничто. «Я ждал тебя, - читаю по ладоням, без усилий вникая в неведомый прежде шифр. – Наша компания редко пополняется… Что ж. Раз ты здесь, тебе больше не о чем беспокоиться. Потому что насчёт параллельных линий всё оказалось правдой. Они действительно никогда не пересекутся». _______ У меня есть вечность, у меня нет ни секунды. Здесь нет ни холода, ни тепла, ни влаги, ни сухости. Нет желаний. Нет потребностей. Нет развития. Время означает последовательность, а последовательность – переменность, поэтому безвременье не могло не нарушить таблицы чувств. Время означает рост, а рост ничего не значит в этом месте. Параллельные линии, точные копии друг друга, лишённые всякой надежды на встречу, пересечение. Безвременье и Время. Реальный объект и его зеркальное отражение. Они существуют и не существуют одновременно. Эта мысль не оставляет меня. Время и Безвременье, разделённые зеркалом. Алиса, где ты? Открой мне секрет, научи меня, как холодное стекло кончиками пальцев обращать в серебристый туман. В груди у меня болит. В прошлый раз, в багряной мгле мне было почти уютно, я могла говорить с Чарой. Здесь единственный, способный разговаривать – доктор Гастер. Я и остальные объясняемся жестами с переменным успехом. Здесь нет ничего, спасающего от одиночества, хоть осколки льда, подаренные некогда одной из множества Снежных Королев и застрявшие в наших зрачках, и замедляют осознание этого факта. Я одинока, как Бог или Дьявол, и я знаю, что каждый здесь ощущает себя так же. Мы бессильны помочь друг другу, но даже если бы могли спасти кого-то, не пошевелили бы и пальцем ради этого. Иду, не интересуясь направлением. Здесь во всех сторонах – одно и то же. Давно перестала вслушиваться в шум; подслушанные обрывки чужих разговоров скорее сведут с ума, чем помогут найти ответы. Да и какие ответы? Не отпускает ощущение, что я ищу что-то, но не знаю, что. Как во сне. _______ В нескольких миллиметрах от него повис клубящийся туман из шума и помех. Я не знаю, откуда оно здесь, но чувствую, что его здесь быть не должно. Тянусь пальцами – кажется, и кожа моя, и одежда, всё выцвело до монохрома, - и оно отдаляется, словно это измерение не хочет пропускать меня к нему, не хочет… выпускать меня? Какая странная мысль. Появление Гастера знаменуется болезненной чистотой рассудка. Одна из ладоней ложится на моё плечо – ледяная и твёрдая, будто выточенная из мрамора, а не слепленная из смертной плоти и прочих материалов, из которых обычно делают человеческие тела. Не будь на мне свитера, мороз острыми иглами пронзил бы кожу, оставляя на ней тёмные пятна. «Оно разбито с другой стороны, - привычно читаю по рукам ставший знакомым шифр. – Пытаться перейти довольно опасно». Мне нельзя даже попробовать? – спросила бы я, если бы не знала, что открывать рот в этом месте бесполезно. Не то что бы меня действительно волновал ответ или возможность. Просто сделать что-то – ничем не хуже и не лучше, чем не делать ничего. Да? Нет? Какая разница. Если бы учёный загородил зеркало, я бы пожала плечами, развернулась и направилась в другую сторону. «Рискни, - предлагает Гастер, прочтя что-то в глубине моих стеклянных глаз. Это, как и всё прочее, не вызывает удивления: он наверняка научился проницательности, пока находился здесь, если это качество не было врождённым. Он добавляет: - Ты всё равно вернёшься». Вернусь. Или нет. Не имеет значения. Жёсткая белоснежная ладонь исчезает с моего плеча, растворяется в шуме расколотая фарфоровая маска, не остаётся ни капли чёрной жидкости, поглощающей свет, лишённой всякого блеска. Снова тянусь вперёд. Сквозь туман помех видно бледное лиловатое свечение. Я больше не стараюсь поймать ощущение прохладной гладкой поверхности под пальцами. Я вытягиваю руку вперёд и делаю шаг. Агония заполняет тело мгновенно – так, словно меня разорвали на множество частей. _______ Ощущения и порывы накатывают сводящей с ума волной, одно дыхание приносит множество невообразимых ощущений. Я судорожно вдыхаю и выдыхаю, ветер проходит сквозь меня, и медленная темнота вокруг – такая родная, такая близкая. О боги, все боги мира, неужели я забыла обо всём этом? Неужели я могла спокойно ходить, существовать в сером пространстве безвременья, не думая ни о ком, ни разу ни о ком не вспомнив? Неужели даже себе я уже не могу доверять? Мой собственный разум, моя душа, моё сердце – всё предаёт меня. Наверное, уснувший на морозе человек, почти умерший от холода и очнувшийся в давно забытом тепле, ощущает себя так же, как я сейчас. Осознание, запоздалый ужас. Что вообще произошло? Что это было? Это то, о чём говорила Чара? «Ничего не в порядке». Ничего не в порядке. Случится ли это снова? Винноглазая девочка молча стоит рядом, но в стороне. На её губах больше нет привычной улыбки. Она выглядит… усталой. И несчастливой. Не печальной, а именно лишённой всякого счастья. - Чара? – произношу я, мой голос полнится хрипом и дрожью. Я слишком долго не размыкала губ. Я слишком долго не существовала. - Вообще-то, - говорит она спустя несколько бесконечных минут, - прошло два месяца, с тех пор как ты исчезла. Я думала, всё кончено, и ты никогда не вернёшься. Вздрагиваю – скорее от её болезненного тона, чем от полученной информации. Я не удивлена. В том измерении один день равняется году, а год – веку. Я могла объявиться через мгновение, а могла – через пару-тройку тысячелетий. - Извини, - шепчу я, не глядя на подругу. – Я… я не могла сопротивляться. - Ага, - кивает она и поворачивается к стеклянной стене. – Я в курсе. Ну, как минимум, ты здесь. Сейчас. Пока что. - Я буду осторожнее. - Сомневаюсь, что тебя это спасёт. Ты… не нашла ничего, что могло бы помочь? В смысле, помочь надолго. Навсегда. Осторожно беру её за руку, и она тут же сжимает ладонь с неженской силой, это больно, и я даже слышу тихий хруст. Выдыхаю с приглушённым шипением. Она не специально, ведь так? Впрочем, даже если специально, Чаре можно простить практически всё. - Не уверена, считается ли это, - тихо проговариваю я, - но Время и Безвременье разделены зеркалом. С цветной стороны оно разбито. Если честно, я не знаю, что это точно означает. - Полагаю, ты вернулась через него? - Я попыталась. Но судя по всему, меня разорвало на столько же частей, сколько было осколков, и… ну, ты понимаешь. Я оказалась здесь. Чара посмеивается, отвернувшись. Наверняка даже в такой ситуации не может удержаться от удовольствия представить меня расчленённой на кусочки. Успокоившись, отзывается почти серьёзно: - Окей, я должна подумать об этом. Ты помнишь, на чём останавливалась? - Что? - Ты очнёшься прямо перед взбешённой рыбкой, - поясняет девочка, подмигнув. Я усмехаюсь. Кажется, мне снова придётся побегать… И лучше бы мне засунуть подальше чёртово любопытство, заставляющее размышлять о том, что будет, если я попробую вновь пойти к Лодочнику. Чара вкрадчиво интересуется: - Случайно не хочешь сделать суши? - Мечтай! _______ Давно пройденный этап со стрелами и копьями для меня, отвыкшей от резких движений и стремительных реакций, едва не оказывается фатальным. Должно быть, телесная память – по-настоящему полезная штука, раз я каким-то чудом умудряюсь остаться невредимой, учитывая, что задумавшаяся Чара на первых порах не спешит с подсказками. Или это Андайн немного замедлилась: не может же быть, чтобы два месяца, пусть и стёртые моим возвращением, прошли совершенно незаметно? Наверняка и в этой женщине осталось ощущение неправильности происходящего, какое-то странное смущение. Дождавшись момента, когда зелень отпускает меня, бросаюсь наутёк, и вопли разозлённой ещё больше главы Королевской Стражи почему-то забавляют меня. Это случалось так много раз, что ощутить всё это вновь – просто бальзам для души. Меня слегка заносит на повороте, и только чудом я успеваю увернуться от сверкающего лазуритового копья. «Бери левее!» - командует Чара, проникшаяся наконец ситуацией, и я сразу подчиняюсь и вижу, как справа от меня в фиолетовую породу врезается несколько стрел. На сей раз я сворачиваю в магазин и с ходу врезаюсь во что-то холодное и твёрдое. И, кажется, живое. - Ай-яй-яй… - бормочет это нечто на языке простуженной черепахи. – Давненько ко мне так не врывались. Зачем пожаловала, мелочь? Подняв голову, я убеждаюсь, что не ошиблась насчёт вида существа, в которое влетела. Старик выглядит хитрым и добродушным, но ответить ему я не успеваю: нависшая надо мной тень ненавязчиво намекает, что прятаться уже поздно. - Ты, грёбаная малявка! – разъярённый глас правосудия больно бьёт по ушам. – Прекрати скрываться за чужими спинами! Герсон, дай сюда этот кусок дерьма! Справедливости ради, я сейчас в совершенно незащищённой позиции. Стою спиной к разозлённой пиранье, и ничто меня не загораживает. «Злая рыбка», - тянет Чара, невесомо устроившись на прилавке и хихикая в ладошку. - Тише, Андайн, - примирительно изрекает старик. – Магазины – нейтральная территория, знаешь ли! - Я знаю, чёрт подери! И это единственная причина, по которой эта девчонка всё ещё жива! Нейтральная территория? Правда? И что, в магазинах никто не будет меня трогать? Ух ты! Полезная информация, обязательная для запоминания. - Так-так-так, - скептически отзывается Герсон. – Ты герой для всех в округе, и должность главы Королевской Гвардии даёт тебе право иногда бить тех, кто тебе просто не нравится… Но поднимать руку на ребёнка? Тем более того, кто зашёл ко мне, чтобы потратить деньги на мой мусор? Разве это то, чему я тебя учил, детка? Всегда считала ауру романтичной выдумкой и полезным средством выразительности в комиксах и мультиках, однако опасная энергия, исходящая от монстра, в этот момент становится почти осязаемой. К тому же… он учил её? Боги, а старик не так-то прост! Черепашка-ниндзя на пенсии. - Чего?! Только не говори, что собираешься защищать её! - Хе-хе, ну… я же не герой. «Защищать» - слишком громкое слово для обыкновенного продавца мусора вроде меня. Но не думаю, что ты сумеешь причинить вред этой соплячке поблизости. Аккуратно прячусь между крепким панцирем Герсона и прилавком, искоса поглядывая на Андайн. Женщина выглядит злой и растерянной одновременно, причём в большей степени – именно второе. Я понимаю, что она не станет теперь нападать ещё до того, как сверкающее копьё исчезает из её ладони. - Да что за чертовщина здесь вообще творится?! – взвывает она и пинает стену, отчего та под ударом начинает крошиться, покрывая пылью и мелкими камушками грязные ящики с товаром. – Сначала Папайрус, теперь ты… С чего все бросаются прикрывать эту малявку?! Ты вообще знаешь, кто она такая? Это же человек! Её душа – это единственное, чего нам не хватает, чтобы!.. А, да ну всё это! Эти люди – реально… странные создания, хах? Она уходит медленно и бесшумно. За моей спиной раздаётся восхищённое «Вау» Чары, - понятия не имею, к чему оно относилось. А монстр разворачивается ко мне, глядя сверху вниз прищуренными, некогда карими, а теперь выцветшими от времени медовыми глазами. - Ну что, мелочь, - проговаривает он, - после всего этого ты просто обязана что-нибудь у меня купить. Неловкая ситуация. Очень неловкая. Может, сбежать? - Эм… извините, - честно и искренне признаюсь я, - но у меня совсем нет денег. - Совсем? – подозрительно уточняет он. - Ага. - Господи… я только что спас тебе жизнь, а у тебя даже нет денег на краблоко. Это была самая бесполезная сделка в моей жизни. _______ Мы сидим на небольшом возвышении, глядя вперёд и вниз – там, кажется, устроено нечто вроде свалки. «Слушай, - наконец, произносит Чара, - кажется, в тебе и вправду что-то есть». Довольно приятное замечание из уст столь откровенного существа. Вряд ли эта девочка стала бы мне льстить; по крайней мере, у меня успело создаться впечатление, что лесть – не её конёк. - Ну да, - отзываюсь, стараясь не выдать своей радости. – Как минимум, во мне живёт настоящий скелет. Она смешливо фыркает и подыгрывает: «К тому же, разодетый в кучу внутренних органов, мышцы, жир и кожу. Хотя я сомневаюсь, что у тебя вообще присутствуют жировые ткани… Тебя что, там, откуда ты свалилась, голодом морили?» - Уж кто бы говорил! «Ха! Окей, неважно. Я о том, что ты умудрилась произвести впечатление на нашу рыбёшку… Это круто». Да, это круто. Я знаю. Не то что бы я очень сильно любила Андайн, но нельзя не заметить, что она, несмотря на вспыльчивость и некоторую легковерность, по-настоящему храбрая, смелая, прямодушная и по-своему заботливая. Смешной пример, но она обещала, что Папс в случае чего не узнает о моей смерти, и при нём вела себя почти дружелюбно со мной. Эти двое стоят друг друга. Хотелось бы и мне быть достойной их. Быть кем-то, кого они оба могли бы звать другом. «The time is out of joint… - шелестит Чара едва слышно, её мелодичный голос растворяется в воздухе, заставив меня вздрогнуть от воспоминания об этой фразе. – Это то, что сказал тебе Лодочник, да? Мне кажется, это может быть подсказкой, но звучит слишком оборванно. Ты случайно не знаешь конец?» - O cursed spite, that ever I was born to set it right, - кивнув, отзываюсь я; крепко зажмуриваюсь и резко открываю глаза, ожидая дурных новостей, но не обнаруживаю ни шума, ни помех; Безвременье временно решило оставить меня в покое. – Ну, если учитывать историю с зеркалом… Это выглядит так, словно… «Словно кому-то придётся починить тот проход, - хихикнув, заканчивает винноглазая девочка. – И я даже догадываюсь, кому». Ага. Я тоже догадываюсь. _______ Андайн сидит на берегу, опустив босые ноги в реку, - замершая, как статуя, и невыносимо прекрасная. Поджарое крепкое тело с едва очерченными мускулами, восхитительно синяя кожа, в бледном свете сверкающих камней-звёзд отливающая лиловым, рассыпавшиеся по плечам мокрые волосы струятся, как кровь, как жидкое пламя. Я с самого начала считала её красивой, но то была красота стрелы, лежащей на натянутой тетиве, пистолета, готового выстрелить. И я никогда бы не подумала, что она может быть красива и по-другому: плавно, чувственно и как-то очень по-женски. Мне казалось, я ступаю бесшумно, но глава королевской Гвардии, разумеется, услышала. - Что, пришла посмеяться? – вопрошает она неожиданно спокойно, но с какой-то горькой обидой. – Поздравляю, практически все, кто мне дорог, готовы в лепёшку расшибиться, чтобы ты осталась в живых. Бессмысленно отвечать. На такой вопрос не бывает правильных ответов; они все либо проходят вскользь, либо ранят в самое сердце, и ни один из них не может никого сделать счастливым. Выдерживаю паузу, давая ей привыкнуть к моей компании, потом, не найдя более удачных тем для разговора, признаюсь: - В Водопаде здорово, хоть и сыро. Когда я только пришла сюда, одной из первых моих мыслей было то, как чудесно было бы искупаться. Андайн долго молчит, затем медленно поворачивает ко мне голову; её рот, полный острых жёлтых клыков, вскрыт жёсткой многообещающей ухмылкой. - Правда? – мурлычет она, её голос в этот миг становится грудным и чрезвычайно мягким. Сглатываю. А в следующее мгновение она хватает меня за запястье, дёргает вперёд, едва не оторвав руку, и ныряет, утягивая меня на дно, - быстро и глубоко. Жидкость заливается в нос, обжигает лёгкие; беспомощно глотаю воду. Воздуха мне, воздуха! Точно услышав мои мысленные мольбы, Андайн всплывает, выдёргивает меня на поверхность за шкирку, и я, неловко бултыхаясь, кашляю и усиленно дышу. - Кажется, это было слишком внезапно, хах? – осведомляется она, но на сей раз она выглядит и говорит почти дружелюбно и искренне. – Повторим? Глубоко вдыхаю, прежде чем кивнуть. Теперь это проще и приятнее. Светящиеся сиреневые и голубые подводные кристаллы освещают наш путь, и в их сиянии видна россыпь ракушек на дне – так близко и маняще. Вытягиваю руку, кончиками пальцев проводя по ним, нарушая их сложный многоцветный узор, и случайно режусь. Крошечная зудящая боль скорее удивительна, чем неприятна; ещё шире раскрываю глаза в поисках её источника и натыкаюсь взглядом на чьё-то око – серое, чужое. Вздрагиваю от мгновенного осознания, резким, насколько это возможно под водой, движением руки хватаю осколок зеркала – крошечный, меньше половины моей ладони. Сердце бьётся гулко – от нехватки кислорода или?.. Я положила чему-то начало – пока не знаю, чему. Прячу найденное сокровище или проклятье в карман шорт, сильнее сжимаю длань женщины и, когда она оборачивается, дёргаю подбородком вверх. Она кивает, подхватывает меня поудобней и, сильно оттолкнувшись ото дна, всплывает на поверхность.