it's a beautiful day

Тело пульсирует от жары, ещё более страшной, чем та, что была в подвале, когда Ториэль придумала поиграть со мной файерболы. Вся одежда пропиталась потом и неприятно липнет к телу, и страшно хочется пить. В Хотлэнде всё горячее и расплавленное, сам воздух пропитался лавовым жаром и гудением, от которого мутится разум. Бреду, уже ничего не соображая, мимо пары воинов в чёрных доспехах (и как они ещё не сварились в таких костюмах?). «Боги, Фриск, - насмешливо тянет Чара, манерно зажимая носик двумя пальцами, - от тебя воняет даже хуже, чем от сноудинских стражей после тяжёлого рабочего дня, а это показатель». Гляжу сквозь муть на это невесомое создание, не ощущающее ни холода, ни жары, но разбирающееся в запахах покруче некоторых псов, и думаю: «Сволочь. Ну как есть сволочь. И угораздило же меня связаться!» - Да неужели? – ядовито шиплю в ответ. – А кто меня на эту грёбаную свалку потащил, спрашивается? И ладно бы после этого найти Воша, почиститься, так нет же! непременно нужно было сразу бежать сюда, как будто мир рухнет, если я явлюсь к нашей учёной на день позже! Справедливости ради – пахну я и впрямь не розами, но поплавать среди мусора было именно её идеей («Тебе ведь понравилось валяться на полу с Напстаблуком, так чем мой вариант тебе не по душе?!»). «Ты и так угробила кучу времени, тусуясь с безмозглыми скелетами, - фыркает она и тут же елейно мурлычет: - Хочешь сказать, предприятие не увенчалось успехом?» - Увенчаться-то оно увенчалось, - рявкаю, не сдержавшись, прокашливаюсь и продолжаю: - Но совсем не обязательно поддевать меня из-за вещей, произошедших по твоей милости! - Извини? – изумлённо вопрошает голос позади, я вздрагиваю, осознав, что своими воплями привлекла внимание Королевских стражей. Чара оборачивается и хохочет, повисая в воздухе и закрывая белыми ладонями лицо. Чёрт. Всегда знала, что рано или поздно мои беседы с ней обернутся чем-нибудь подобным. – Типа, ты чё сказала? Слушай… - Простите, пожалуйста, - поспешно произношу, краснея и потея ещё сильнее. – Я сама с собой разговариваю. Не обращайте внимания, пожалуйста. Мне очень, очень жаль. Пячусь, неловко улыбаясь («нелюди в чёрном» настороженно переглядываются, и в мою распаренную невыносимой жарой голову закрадывается мыслишка: а не упекут ли меня теперь в местную психушку?), затем резко разворачиваюсь и влетаю через разъехавшиеся дверцы в прохладную темноту сияющей лаборатории. Несколько блаженных мгновений сижу на холодном кафельном полу, прислонившись к стене; кожа, так и не привыкшая к чудовищным перепадам температур в Подземелье, покрывается мурашками. «Ну ты даёшь, подруга! – восклицает Чара, нагнувшись ко мне. – Эти ребята год тебя обсуждать будут, особенно учитывая, как мало тут происходит сколько-нибудь интересных событий». Поджимаю губы и ничего не говорю. Из вредности. И вообще, вдруг в этой темноте кто-то есть? Винноглазая девочка приподнимает брови: «Это что, бойкот?» Хмыкаю, улыбнувшись от такой формулировки, и киваю. Она притворно вздыхает: «Ах, какая жалость. Ну прости, мне так стыдно!» - Вот ещё, - шепчу, даже не пытаясь спрятать улыбку. И как вообще на неё злиться? Чара хихикает, отведя взгляд. «Лучше глянь вон туда, - советует, указывая вглубь тёмного просторного помещения. – Тебя уже показывают по телевизору! Быстро же ты прославилась». От такого заявления я подскакиваю, поперхнувшись, и тут же морщусь, почувствовав тупую боль в бедре. Ах, наш улов… Поход на свалку действительно не прошёл впустую. Мы нашли там сразу два осколка, утонувших неподалёку друг от друга: один крошечный, а другой побольше и поострее, размером почти с ладонь, но уже. Как будто эти штуки тянет к воде! Я бросила их в карман – кажется, зря. Аккуратно извлекаю свои сокровища; они чуть сияют бледным лиловым светом, навевающим не самые приятные воспоминания. - Я не могу вечно таскать их в шортах, - шепчу, вглядываясь в потустороннее отражение. – Неплохо бы добыть какую-нибудь сумку или хотя бы найти место, где их прятать. «Почему бы просто не отдавать их нашему костяному клоуну по мере поступления?» - И каждый раз искать его по всему Подземелью? – рассеянно возражаю я, трогая пальцем стекло; оно растекается серебристым туманом под моими прикосновениями… «Прекрати!» - громко вскрикивает Чара, и я, вздрогнув, отрываю ладонь от зеркала и потерянно-напряжённо гляжу на неё. Потом киваю и снова запихиваю осколки в карман. Моя бедная винноглазая девочка тяжело дышит. Мы проходим вперёд, и на огромном подсвеченном экране – моё лицо. Нет, не телевизор определённо, скорее… Замираю, поражённая догадкой. Скрытые камеры?! Подлетаю к громадному монитору, в панике разглядывая его. Сколько было заснято? Сколько было услышано?! «Ну как тебе? - с мрачным удовлетворением интересуется Чара. – Миленький досуг у нашей Альфис, а?» Щёлкает свет. Ослеплённая, отшатываюсь назад, теряю способность ориентироваться, бестолково мотаю головой. Королевский учёный оказывается маленькой толстой женщиной-ящерицей в очках и мятом белом халате. Моя первая реакция – отвращение. Что-то неприятное, скользкое, мерзкое есть в её запуганности и робости. Она заламывает пухленькие лапки, подносит их к голове, пищит: - Ох. Боже мой. Я не ожидала, что ты появишься сегодня: после посещения свалки… Эм, ну… П-п-привет! Я доктор Альфис, Королевский учёный Асгора. Заискивающий взор. - Да-да, я знаю, - поспешно проговариваю я, видя, что она открыла широкий, полный мелких тупых зубов рот, чтобы продолжить нести чушь. – На самом деле, я, можно сказать, по делу пришла. Невежливо, грубо почти. Но я не могу отделаться от желания поскорее избавиться от её присутствия и уйти. Неважно, в чём дело – во мне, в ней или в том, что она наблюдала за мной, - эта беседа даётся мне слишком тяжело. Доктор растерянно моргает, словно не ожидала столь резкого перехода с одной темы на другую. - Эм… в-вот как? И зачем же тогда?.. Х-хотя п-погоди! Я, кажется, догадываюсь! Тебе ведь нужна помощь с тем, как пройти Хотлэнд, да? Т-тогда я именно… - Да нет же! – раздражённо восклицаю я – и замолкаю. В этот миг я слишком близка к грани, отделяющей меня от лёгкого пути убийств и медленного умирания, от багряной мглы. Альфис видит это, чувствует, вздрагивает, замирает, задерживает дыхание, словно оказавшись перед хищником, чьи глаза не распознают неподвижные объекты; и это заставляет меня испугаться самой себя, вспомнить о раскаянии и обречённости, о боли и нежности, из которых рождаются миры и благодаря которым живое продолжает жить. - Простите, - неловко произношу, стараясь не смотреть на неё. – Вы знаете, все эти крестовые походы на свалки так выматывают, вот я и… - О, н-нет-нет, я сама виновата… Обращайся ко мне на «ты», если т-ты, эм, не п-против? – ещё одна заискивающая улыбочка. – Т-так зачем… эм… что тебе тогда… зачем ты… Осторожно достаю самый маленький из тех осколков, что хранятся в моём кармане, и демонстрирую его женщине. В ярком электрическом свете лиловатого сияния совсем не заметно. - Я ищу их. Если бы Вы… если ты знаешь, где я могу найти ещё парочку, это было бы реальной помощью. Ну и если тебе вдруг известно что-нибудь о Гастере или, - запинаюсь на этом слове, - безвременье, я тоже была бы благодарна за информацию. Монотонное жужжание жёлтых ламп. Тихое гудение компьютера. Раз в минуту, словно счётчик чьего-то замедленного пульса, - настойчивый писк. Чара, прозрачная и призрачная, кажется совсем нездешней из-за пустого взгляда. Доктор Альфис молчит, беспомощно смотря на крошечный осколок зеркала. - П-прости, - наконец, произносит женщина (вид у неё, точно вот-вот расплачется). – Я… эм, в общем, я не смогу п-п-помочь тебе с этим. Я… мне жаль. Я… должна срочно принять душ. П-прости. И она убегает, скрывается за беззвучно захлопнувшейся дверью, оставляет меня наедине с тремя осколками, погружённой в себя Чарой и тягостным, невыносимым чувством в груди. Как будто собаку пнула. Убираю зеркальце обратно в шорты и тихонько окликаю стоящую рядом девочку. Мне вдруг начинает казаться, что она не ответит мне. Что она медленно и неизбежно растворится в воздухе, исчезнет вместе со всем этим миром, с чудным и чудесным Подземельем, которого я не заслуживаю – вот, поглядите, сорвалась на ни в чём не повинную женщину. Но она оборачивается, стряхивает с себя транс, улыбается почти так же, как всегда. - Зря сюда тащились, - жалуюсь я, пытаясь выглядеть равнодушно-добродушной. – Результат если в минус и не перешёл, то нулевой порог точно не перешагнул. «Давай в столе пошаримся», - легко предлагает Чара, и я подозрительно поджимаю губы. Не то что бы я была особенно благовоспитанной леди, но… А впрочем! Разве она сама не наблюдала за моей жизнью, не имея на это никакого права? Если я найду что-нибудь полезное, это будет стоить крошечного отступления от кодекса чести. Никак не перестану думать об Альфис – хотя это, наверное, нормально, учитывая, что я сижу в её доме и роюсь в её рабочем столе, заваленном, между прочим, всяким хламом. Аниме-фигурки большеглазых и большегрудых девушек, распечатки манги и комиксов… И это то, чем промышляет Королевский учёный? Есть, конечно, и штучки посерьёзнее: какие-то сложные компьютерные программы и формулы, многие из которых озаглавлены «Undyne» или «Undying». На многих листках неаккуратно, но узнаваемо обрисован профиль или анфас улыбающейся главы Королевской гвардии. «Слушай, а наша ящерка, похоже, по уши влюблена!» - замечает Чара со смутным рассеянным злорадством. - Угу, - киваю, сгорбившись над разномастными бумажками и приоткрыв очередной ящик. А ещё она страшно неуверенна в себе, всего боится и, если я не ошибаюсь, ищет забытья в аниме. В сердце кольнуло. Забавно. Я не вижу сильного сходства с этой женщиной, но… как будто чувствую его. И это очень неприятно. Ненависть и презрение к себе – всего лишь извращённая форма эгоизма. Мой эгоизм иного рода, и всё же сложно не чувствовать грязное родство наших пороков. Автоматически пробегаюсь глазами по строкам; так и не нашла ничего мало-мальски полезного… Стоп. Замираю, держа в руках очередной лист, не отличающийся от остальных. Сплошь незабвенные даты, и среди них – ни одной не проклятой. На самом верху листа красной ручкой, обведено множество раз: «2001». Дальше – сверху вниз, записано столбиком, дрожащей торопящейся рукой, обычными чернилами – 2016, 2018, 2030, 2047, 2059, 2061. Все шесть чисел перечёркнуты с кратким пояснением: «Санс?». В самом низу листа: «2074???». Чара присвистывает, заглянув мне через плечо. Оборачиваюсь. - И что же это означает? «А сама не догадываешься?» - вопросом на вопрос отвечает она. Бесконечно долго разглядываю набор цифр. - Сейчас 2074-ый год, - неуверенно проговариваю, словно за то время, что мы тут сидели, могло пройти не одно столетие. «Браво, детка, - насмешливо изрекает девочка. – За столь ценную информацию я даже дам тебе пару подсказок. Смотри-ка: я спрыгнула сюда в 2001-ом. После этого и до того, как здесь появилась ты, в Подземелье попало ещё шесть детей. Все они умерли. Я тоже, но… по другой причине, так что не суть. Смекаешь?» Кожа тут же покрывается мурашками, сбившееся дыхание со свистом вырывается из горла. Нет. Нет, нет, нет, этого не может быть. Да, я и прежде знала об их смертях, но только теперь ощутила гибельное родство с ними. С мёртвыми. Что делать мне с отравленной кровью и душой, с кипящим ртутным морем внутри? Напевать под шаманский бубен усыпляющие стихи для мёртвых, расчёсывать могильные травы. Омега. Столетие назад жил поэт, у которого все слова были правильны. Блудные дети, возвращайтесь домой! Даже соседи вас простили давно, Даже дороги вам укрыли ковром… Но никто не пришёл. Но никто не вернулся. Не ходи на гору Эботт – то проклятая гора, проклятая, как все незабвенные даты. Все радушные души и голоса бессмертия смолкли, скрылись в земле или пламени крематориев, не выдержали ада врачебных лав. Все цветущие пущи и волшебные травы завяли, исчезли, сменились лютиками и чертополохом. На серых склонах долины дома – высохшая лоза. Блудные дети, отщепенцы, изгои, готовые до края земли идти вслед за Фергусом! Это грустно, но на самом деле вам не за чем возвращаться. «О чём ты думаешь?» - вдруг вопрошает винноглазая девочка без особого любопытства. Невесело улыбаюсь и шепчу: - Спи, принцесса страны нездешней. Твоё тело белеет в ночи кромешной. Твоё тело, как земля, ледяное. Спи. Проходит рассвет стороною. Чара молчит бесконечно долго, потом сухо подмечает: «Ты довольно близка к правде, хоть я и предпочитаю «Прощание». Но думаешь не о том». - И о чём же мне следует думать? – покорно интересуюсь я. «О Сансе. Или ты считаешь, что имя нашего друга-скелета тут для красоты стоит?» Нет, конечно. Просто я так привыкла считать его едва ли не безгрешным, что даже сейчас не могу отделаться от ощущения, что уж его-то действия никак не могут быть неправильными, что всё произошло, потому что так было нужно. Зато теперь некоторые вещи встают на свои места. Почему, несмотря на существование этих шестерых между Чарой и мной, даже стражи Сноудина не знают, как выглядит или пахнет человек. Потому-то они и называли меня просто «странным запахом». К чему относилась запомнившаяся мне фраза Андайн, что «с остальными у него проблем не было». - Он убил их? – мне не очень интересно. Я скорее уточняю, чем спрашиваю. «Или проводил «коротким путём» к Асгору, а это, в сущности, то же самое, - кивает девочка. – Но ты не выглядишь особенно возмущённой». - Мне бы куда больше хотелось узнать, почему я избежала этой участи. Ведь даже в первый раз он не напал на тебя по дороге в Сноудин? «Не напал, - признаёт она. – Это из-за Ториэль, скорее всего. Они неплохо общались – ну, понимаешь, все эти каламбуры и прочее, - так что она наверняка попросила его приглядывать за ребёнком, который придёт из Руин, или что-то в этом роде». Тщательно разбрасываю бумажки, пытаясь уничтожить следы беззастенчивого проникновения в чужой стол. Сложно восстанавливать бардак. Чара окликает меня откуда-то справа: «Эй, иди-ка сюда!» Подхожу ближе, оставляя кромешный стол позади (всё равно я больше ничего с ним сделать не смогу: нереально запомнить, где валялся тот или иной лист). В груди какая-то тяжесть. Похожее чувство возникает, когда отыскиваешь свидетельства жестокости, глупости или подлости людей; всё это давно прошло, сменилось не одно поколение, да и сделать ничего нельзя – и всё равно… Я не могу взять и начать ненавидеть Санса, узнав об этом. Мне претит мысль о том, чтобы наброситься на него с обвинениями. На самом деле, мне просто не хочется его видеть; не уверена, что смогу разговаривать, как обычно. Страшно. Как же удручает знание о том, насколько тонкая грань отделяет меня от смерти. Несколько фраз Ториэль… я была бы уже тысячу раз мертва, если бы она их не произнесла. Во множестве параллельных реальностей я умираю и не могу восстать. Вероятно, число линий, в которых я погибаю, превосходит то, в котором я остаюсь в живых. Подхожу к раздвижной дверце, за которой исчезла Альфис. - Ну и? «Не замечаешь ничего интересного?» - возбуждённо произносит девочка, сверкая рубинами глаз. Полупрозрачная дверца, снизу щель примерно в пять сантиметров. Распластываюсь по полу, всматриваясь в неё. - Как-то не очень похоже на ванную, - признаю. – Да и госпожи Королевского учёного не видно. «Потому что это лифт! – не сдерживаясь, восклицает Чара и победно глядит на меня, ожидая восторга. Не дождавшись, предлагает: - Давай посмотрим, что там!» Я снизу вверх смотрю на неё. Сначала свалка. Потом этот дом. Потом стол. Не знаю, что за тайны откроются нам, когда мы спустимся вниз, но я предпочту узнать их в следующий раз. - Нет, - говорю, поднимаясь. – Прости, но на сегодня с меня хватит. «Чего? Фриск! Бог, знаешь ли, любит троицу!» - возмущается она. Загибаю пальцы: - Свалка. Доктор Альфис. Стол доктора Альфис. Полагаю, бог будет удовлетворён. А я уставшая, вонючая, всё ещё не высохшая и голодная. Так что, окажись это помещение настоящей душевой, а не лифтом, я полезла бы туда с намного большей готовностью. Мне ещё нужно найти еду и ночлег, так что прости.