house of memories

Неделю спустя — или месяц, или даже больше (счёт времени теряется здесь, на планете, где каждые сутки длятся целую вечность) — Риз понимает, что откладывать дальше нельзя. Настала пора уезжать. Его спасательная шлюпка, его план побега были готовы уже давно, ещё когда они с Фионой вместе вошли в портал, не зная, что ждёт их по ту сторону мерцающей зыбкой глади. Риз больше не может оставаться: его всё сильнее тянет прочь, туда, где он сможет наконец попробовать создать что-то своё из ничего. Здесь всё слишком полнится воспоминаниями, и, сколько бы новых идей и желаний ни вырастало на руинах, само это место тяготит его. Риз решает: если и строить будущее, то хотя бы не на обломках прошлого, в котором он один-единственный ослепительный момент держал в руках весь мир. Это видение часто приходит к нему во снах: огромный мерцающий диск Элписа, прорезанный глубокой трещиной, ощущение безграничной власти, к которой достаточно протянуть руку, чтобы понять, насколько она реальна; космос, огромная вселенная, всё для него — и Джека. Невероятные окна — смотря сквозь такие, поневоле решишь, что правишь всем, на что падает взгляд. И голос — голос, умеющий льстить и обещать, знающий, какие струнки задеть, чтобы Риз, ослепленный своей головокружительной удачей подражатель, послушно шёл прямиком в ловушку. Он проглотил наживку вместе с крючком, жадно, мгновенно, и, касаясь виска, до сих чувствует приглушенную вспышку боли там, где в ЭХО-порт вонзился сперва чип с искусственным интеллектом, затем, уже долгие дни спустя, острое жало ЭХО-штекера; а потом — зазубренный осколок стекла. Все настоящие ощущения постепенно померкли, притупились с течением времени, и Риза всё реже нервно передёргивает, когда его плечо или робо-руку кто-то трогает — но справиться с психосоматикой оказывается гораздо сложнее. Пока физическая боль угасает, эмоциональное напряжение взвинчивается только сильней. И в какой-то момент Риз окидывает взглядом всё вокруг — и думает: «я больше не могу». Всё, из чего строится этот новый мир, принадлежало Джеку — как и сам Риз, как и Тимоти, даже спустя долгое время оставшийся проектом Джека. Единственный выход Риз находит после нескольких дней и ночей без сна, посвящённых тому, чтобы собственноручно участвовать в разборе завалов. Он никогда не думал, что физическая работа так помогает отвлечься, но с непривычки устаёт сильнее, чем любой из Детей Гелиоса; зато ручной труд на удивление быстро проясняет голову. Ризу нужно уехать. Его ждёт «Атлас». Его ждёт второй шанс. *** Вон понимает всё. Вон — настоящий друг, настоящий бро, и, едва только Риз осторожно затрагивает эту тему, то слышит в ответ: — Чем дальше ты окажешься отсюда, тем лучше. Только смотри, как бы тебя не съели местные — а то пустят на барбекю и не подавятся… Их, знаешь ли, перестрелкой на пальцах не испугать. Поедешь один? — Нет, — говорит Риз с задумчивой полуулыбкой. И Вон — настоящий бро — уже видит, к чему идёт дело, и сокрушенно качает головой: — Ты ведь понимаешь, как это всё выглядит со стороны? То есть, ты как будто бежишь от проблемы, но берёшь с собой проблему ещё хуже той, от которой бежишь, и… — Вон, — Риз останавливает поток его речи, с серьёзным видом положив руку ему на плечо. — Ты же говорил с Тимоти. Уж он-то — самая меньшая из моих проблем. К тому же, если кто и знает толк в перестрелках, так это он, правда? И с этим невозможно поспорить: Тимоти даже во сне способен отбиться от любой хищной твари, и неважно, окажется ли она крылатой, двуногой, зубастой или вооруженной парой маливановских пушек. Он научился выживать где угодно, в любых условиях, так что Вону тут нечего возразить: похоже, Риз отправится восстанавливать «Атлас» с самым надёжным спутником и не станет обедом для стаи голодных скагов. Что, признаться честно, уже огромное преимущество в местной экосистеме. Конечно, оба знают, что на самом деле тревожит Вона. Он слишком внимателен, чтобы не заметить короткие, многозначительные взгляды, которыми обмениваются Риз и Тимоти. То, как они мельком притрагиваются друг к другу, когда думают, что за ними никто не наблюдает. То, что Риз перестает хмуриться, если Тимоти рядом, и невольно начинает шутить громче, и слегка запинаться от волнения, и как будто обращаться и к нему тоже, хотя говорит с кем-то другим. Вона, как и всех остальных, как и самого Риза поначалу, не оставляет в покое внешность Тимоти. И теперь, когда Риз собрался уезжать, Вон беспокоится ещё сильней, думая, что присутствие двойника будет постоянно напоминать его другу обо всём, что он пережил. *** — Да, — говорит Тимоти не раздумывая. — Да, конечно. Он изменился за то время, пока оставался добровольным пленником Риза: кажется, будто темные тени у него под глазами и на скулах немного выцвели, он гладко выбрил лицо — убрал даже маленький острый треугольник бородки, который сперва носил по условиям контракта, а затем уже в силу привычки; а ещё (и это удивляет Риза куда больше всего остального) у него проявилась россыпь мелких веснушек, на которые Риз прежде не обращал внимания. Из-за того, что злое пандорское солнце въелось в Тимоти и сделало его куда смуглее, они почти не заметны — но там, где расстегнутый воротник рубашки не прилегает к шее слишком плотно, крохотные пятнышки куда ярче. Словно медные брызги на загорелой коже. Как будто освобождаясь внутри, постепенно раскрываясь, Тимоти невольно начинает проявлять себя настоящего и извне. Риз, никогда не считавший веснушки чем-то особенным, сейчас очарован целыми созвездиями рыжих крапинок, раскинувшихся по лицу и обнажённым до локтей рукам Тимоти; почти мечтательно представляет их не только у него на лице и на руках — и не сразу понимает, что двойник замолк и явно ждёт его ответа. — Прости, что? Я задумался, ну, о поездке, обо всём таком, что ты говорил? — Рис улыбается виновато и поднимает взгляд, скользнувший вдоль ворота чужой рубашки. Тимоти ещё ни разу не раздевался при нём — они не — господи, как дети малые, ей-богу, сколько можно— — Я добуду нам машину. Собирайся, — говорит Тимоти мягко и, пока они наедине на выжженной площадке за продовольственным отсеком, а остальные попрятались в тени, не в силах выдержать полуденной, раскалённой добела Пандоры, он притягивает Риза ближе коротко и немного нерешительно. Поцелуй ложится на кожу виска совсем рядом с закрытым лечебной повязкой ЭХО-портом, и Риз отмечает, что впервые за всё прошедшее время не отдёрнулся от подобного прикосновения. Нет, пожалуй, это было даже хорошо. Очень хорошо. Он сжимает отворот куртки Тимоти, тянет к себе, и губы двойника мягко и плотно накрывают его висок, а от тёплого дыхания у Риза по коже пробегают мурашки, и ему совсем не неприятно. Риз, охваченный внезапным приливом смелости, сам льнёт ближе, и от жара чужих губ весь подрагивает, бесповоротно возбуждённый, и— — Риз. Это звучит очень осторожно, да, но Риз, конечно, знает, что Тимоти сейчас скажет; что-то вроде «Это самое неподходящее место, нас может кто угодно увидеть», или «Давай не будем торопиться, мы оба не готовы и пока даже не понимаем, что происходит», или даже «Не заставляй меня делать с тобой ничего странного, ладно?». То же непонятное, едва ли объяснимое желание, что заставило их впервые столкнуться, попробовать друг друга на вкус, тот же порыв помочь буквально на глазах превращается во что-то совсем иное — и Риз, к своему стыду, ничего не может с собой поделать. Он всей кожей, всем естеством хочет, чтобы Тимоти не останавливался, притрагивался вот так, к самым уязвимым местечкам, всё еще помнящим отголоски фантомной боли, и раскрывал Риза так же, как тот раскрывает его, но… Но Тимоти замирает, хотя по его выдохам, коротким, шумным — он тянет воздух через нос и выталкивает мерно, ритмично, явно старается успокоиться — и, взяв Риза за плечи, буквально отодвигает его от себя, несколько секунд не решаясь посмотреть ему в глаза. У Риза в голове вспыхивают самые разные варианты ответов на любое обидное слово, которое он боится услышать, и, наверное, от этого его лицо приобретает слишком пасмурное выражение. Потому что, наконец встретив его взгляд, Тимоти усмехается уголком рта и, протянув руку, проводит кончиками пальцев между нахмуренных бровей Риза: — Эй, красавчик. Подожди немного, ладно? Если твой хвалёный биокупол и правда так невероятен, как ты рассказываешь, нас ждёт настоящий медовый месяц. Он шутит, конечно, шутит, просто чтобы разрядить обстановку, он вовсе не имеет в виду ничего двусмысленного, он всего-навсего хочет выбраться отсюда, всё это лишь остаток его напускной бравады, подхваченной от Джека— — Риз. Риз, эй, посмотри на меня. Подняв голову и смаргивая, подслеповато прищуриваясь на солнце и надеясь, что слёзы на глазах у него выступили от чересчур яркого света — «молодец, разревись ещё как девчонка» — Риз отзывается хмурым: — Что? — Я не шучу, — говорит Тимоти наигранно строго, как будто прочитав его мысли. — Собирайся. Думаю, мы всем здесь уже намозолили глаза. У Риза всё внутри охвачено жаром и светом, таким же невыносимым, как пандорское пекло. Он ретируется слишком поспешно и даже не оборачивается посмотреть, как Тимоти провожает его задумчивым взглядом. *** Прощание выходит коротким и немного печальным, но Риз, уже сотню раз успевший представить и мысленно пережить этот момент, почему-то не может толком его прочувствовать. Его провожают так, словно он уезжает навсегда, и Риз хочет как-то сократить церемонию, но и правда не знает, сколько ещё не увидит их всех. Вон крепко обнимает его напоследок, и Риз, наконец свободный, кивает Тимоти — тот давно уже за рулём бандитского внедорожника, сполз по сиденью, наблюдая за трогательной сценой расставания. С ним никто не прощается — и это, в общем-то, объяснимо, хоть Риз и чувствует за него обиду, — только Вон, помогая Ризу донести последние пару ящиков с патронами, смеряет Тимоти подчёркнуто серьёзным взглядом (разве что не показывает жест «я за тобой слежу»). Риз скрывает смешок — эту деталь он как-то упустил, когда воображал свой отъезд. — Ну как, готов? — говорит Тимоти, когда все их скудные пожитки загружены, а Риз устроился рядом, на пассажирском сиденье неудобной, тесной, но при этом удивительно громоздкой тачки. — К своему Настоящему Безбашенному Путешествию? — Не начинай, — Риз смеётся и качает головой, после безуспешной попытки сесть так, чтобы не утыкаться носом в собственные коленки, вытягивая длинные ноги и устраивая их поверх бардачка, являя миру великолепие своих протёртых до дыр, но всё ещё таких любимых цветастых носков. — В последний раз, когда я думал, что отправляюсь в Настоящее Безбашенное Путешествие, то оказался на Пандоре — и гляди-ка, к чему это меня привело! — Уж мне ли не знать! Меня вообще катапультировали на Элпис из «муншота» — и ничего, живой, как видишь! — Может, ты просто не боишься высоты. — О, Риз, это ты по сравнению со мной не боишься высоты. — Ничего себе, у нас появилось что-то общее! С каждой милей пути Риз чувствует, как плотный комок нервов, напряжения и тревоги в груди постепенно рассасывается, и ему становится всё легче. Тимоти тоже выглядит довольным — вырвавшись из своего странного заключения, он, похоже, впервые вдохнул полной грудью. У них с собой припасов на неделю пути и под завязку патронов; бандитская консервная банка оказалась на удивление резвой, и проносящийся мимо на бешеной скорости пейзаж наталкивает Риза на самые вольные мысли. Может, этой планете есть, что ещё им предложить? — Давай собьёмся с пути! — говорит он вслух, потом высовывается почти по пояс из окна и выкрикивает это в полный голос, и порыв оглушительного встречного ветра уносит его слова. Тимоти затаскивает его обратно в машину, одной рукой удерживая руль, и Риз весь шальной от накатившей на него вседозволенности, и будто пьяный; Тимоти старается приглядывать за дорогой, но не может устоять, когда Риз обвивает руками его шею, вовлекает в импульсивный и жадный поцелуй, и они оба задыхаются от смеха, и от счастья, и от пронзительной свободы. Как будто прорывает дамбу и эмоции, что прежде удавалось сдерживать, вырываются под мощным напором, сметая всё на своем пути. Настоящее Безбашенное Приключение началось — и теперь всё зависит только от них самих.