Они могли стать первыми...

После нежданной победы и спасения прошло несколько дней. Гонец, посланный Карантиром, вернулся с целым обозом провизии и проблема голода была, наконец, полностью решена. Теперь оставалось решить самое главное - что делать дальше. Оставаться ли в городище, восстановить его, или же последовать примеру старших родичей - беорингов и хадорингов, и отправится к Хелеворну, заключить союз с князем нолдор и обрести защиту и новый дом? На второй день после битвы в дом Халет пришли старейшины, те, что остались в живых. Рассказали, что проиходит в становище, что эльфы помогли насыпать большой курган, в котором захоронили всех павших людей и нолдор (Халет была удивлена, что кто-то из войска Карантира все же погиб, ведь она не видела ни одного убитого с их стороны), а всех орков, что не утонули в реке, сгребли на краю поля и сожгли. Хуже дело обстояло с городищем. После того, как эльфийский лорд и Хадбард осмотрели укрепления, выяснилось, что пострадали они хуже, чем кто-то мог представить, и восстанавливать их не было смысла, а потому, по любому, выходило так, что халадины должны были покинуть эти места. - Но куда нам идти, госпожа? - спрошивал один из старейшин. - Спросишь меня, так подальше от всех этих Ясноглазых, да только спрячешься ли от них? Куда не пойди - везде их земли. Отец твой, храбрый Халдад, однако, был иного мнения... Но что решишь ты? Как поступишь? Что предложишь? Эльфийский лорд предложил Хадбарду уйти с ним, однако люди желают слушать тебя, ведь не Хадбард нам вождь, а ты. Эти думы не оставляли владчицу Халет, пока она лежала в своем пристанище и понемногу оправлялась от раны. Конечно, она должна сделать так, как будет лучше ее народу, ведь она в ответе за него. Да и отец всегда твердил, что с нолдор людям будет лучше, чем самим по себе. Останься он жив, он бы наверняка уже принял решение... Халет вздохнула, повернулась и легла на спину и, сложив руки на груди, стала смотреть в потолок. Откуда-то доносилось конское ржание, запах костров, и в острый говор халадинов вплетались мелодичные эльфийские голоса и она поймала себя на мысли, что пытается разобрать, не слышно ли ее эльфийского лорда. От этой мысли Халет вздрогнула и открыла глаза. Ее сердце заколотилось, и дыхание на миг прервалось. Ей бы думать о том, что делать, а не мечтать о том, чего никогда не будет! - Сядь, Халет, дочь Халдада, - прошептала она самой себе. - Сядь и пусть боль отрезвит тебя. И не смей называть его " своим". Он не твой, а ты - не его. Так она и поступила, но даже саднящее чувство в боку не заставило ее перестать думать о Карантире. Мысли эти, и горькие и сладкие одновременно, не желали уходить, и вскоре Халет погрузилась с головой в воспоминание о прикосновениях, что подарил ей сын Феанора. Ее пальцы все еще помнили его теплую гладкую кожу на шее, шелковые волосы, его руки на ее бедрах, пока он нес ее в городище, его мягкие и теплые пальцы в ее волосах, этот взгляд серых, лучистых глаз... Права была мать, когда предупреждала что нельзя незамужней женщине смотреть эльфу глаза. Ведь смертная влюбится, а он и не подумает ответить ей взаимностью, не женится, и не быть им вместе. Слишком короток век людей, да и некрасивы они на взгляд Дивного Народа. Но для Халет, дочери Халдада было слишком поздно думать об этом, однако признаваться даже себе она не собиралась. Если она и решит, что халадины уйдут к Хелеворну, под руку сына Феанора, то только потому, что так будет лучше ее народу, а не ей самой! Ну, и что, что она будет иногда видеть его, слышать его голос? Она вздохнула и снова легла. В конце концов, думать о любви к эльфу - глупо. За все эти дни, что она лежала с раной, он ни разу не пришел, только его оруженосец, Инглорион, приходил к ней и приносил привет от него или же дежурил у ее двери, а других нолдор Халет и не видела. Зато своих она видела часто, то и дело к ней приходили, справлялись о ее здоровье... Одного из них, правда, Халет предпочитала не видеть, и, пожалуй, ему единственному она желала смерти. Сколько бравых воинов ее народа сложило головы в битве, а Хадбард выжил. Теперь, когда нет у нее защиты брата и отца, он опять начнет звать ее замуж, и кто его знает, на что он будет способен... Некоторые смертные мужчины не лучше орков и, к сожалению, Хадбард был одним из таких. Мысли Халет были прерваны тем, что в дверь постучались и через мгновение на пороге появился Инглорион. Она тут же села, забыв про боль в боку. - Я принес тебе поесть, госпожа, - сказал золотоволосый нолдо, проходя и садясь рядом на табурет и ставя на небольшой столик плетеную корзину. - И так же, лорд Морифинвэ просил узнать, как ты себя чувствуешь. - Спасибо за заботу, - ответила Халет, стараясь отогнать радость, что забилась в ее сердце. Этого имени - Морифинвэ - она никогда не слышала, но не нужно быть мудрецом, чтобы догадаться - Инглорион имеет ввиду Карантира. - Где же он, почему не пришел сам? Халет задала этот вопрос и тут же о нем пожалела. Но сказанного не воротишь. - Был занят в разъезде этим утром и только возвратился обратно, - ответил нолдо. - Вот оно что... - только и смогла произнести она. Оруженосец встал. - Я буду за дверью, госпожа. Позови, если тебе что-нибудь понадобится, - сказал он. - Благодарю тебя, - отозвалась Халет но тут же вскинула голову. - Постой... Постой. Если тебе не сложно, найди женщину по имени Мара. Скажи, Халет зовет ее. - Конечно, госпожа, ни о чем не тревожься, - ответил нолдо и вышел. Халет посмотрела на корзину и потом протянула за ней руку и откинула ткань. Под ней лежали ароматные эльфийские лепешки, сыр, ягоды, вяленое мясо и небольшая фляга, обтянутая кожей с выжженными на ней орнаментами в виде листьев и бегущих лис. Она взяла флягу в руки, отвертела крышку и осторожно отпила прохладную янтарную жидкость. Такого странного, кисловато-сладкого вкуса Халет еще никогда не ощущала. Жидкость тут же на миг ударила в голову как крепкое пиво, но тут же отступила, оставив только легкость на сердце. - Эльфийское вино. Вот что это такое... - произнесла Халет и закрыла флягу крышкой. Пить ей больше не хотелось, есть - тоже. Время текло, убывало как вода сквозь пальцы, эльфы не могли оставаться здесь надолго, и ей отчаянно хотелось встать и, наконец, решить судьбу своего народа. И свою заодно с ним. *** Карантир находился один в небольшом доме, который с первого дня ему подобрали халадины. Видимо, они считали, что эльфийскому лорду негоже спать под открытым небом вместе с другими своими воинами. Карантир понимал, что они пытались оказать ему такой почет, какой могли, и не отказывался принимать его, иначе он мог оскорбить этих гордых эдайн и, что самое важное, их владычицу. После всего того, что случилось, Карантир изменил свое мнение о людях. Отец, все-таки, был прав лишь отчасти - он не мог знать много, да и то, что знал, наверняка пришло от Моргота. А, следовательно, эдайн вовсе не хотели отбирать право первородства у эльфов, а значит, и угрозы в них не было. Финголфин смог найти с ними общий язык, Фингон и Финрод тоже. Даже грозный Маэдрос принял у себя людей Амлаха. И Карантир твердо решил последовать их примеру. Как только Халет оправится и пожелает с ним говорить, он снова предложит ей виру за павших, земли и свою защиту. Но было кое-что еще, кроме выгодного союза, что толкало гордого сына Феанора на все те милости, которые он оказывал людям. С ним случилось то, чего он никак не ожидал на Серых Берегах. Халет–аданет растопила лед его сердца одним своим взглядом, одним своим словом и любовь уже во всю вовсю вплетала цветочный венец в его волосы. Карантир сидел в тишине и одиночестве и размышлял о том, как ему поступить, а вернее как правильнее сказать Халет о том, что было у него на сердце. Он был сыном своего отца и отказываться от того, что он чувствовал, не собирался. У него было время на раздумья и решение было принято. Но и Халет была дочерью своего отца, и гордая аданет могла воспринять его предложение как расчет или же как оскорбление. Тем более, Карантир успел узнать, что у халадин не было принято выдавать своих женщин замуж за чужаков, пусть даже эдайн, что уж говорить об эльфах. Но ведь и у его народа не принято было жениться на смертных. Если такое случится, Карантир будет первым, переступившим этот порог. Да, она была смертной, и счастье их будет недолгим, но его сердце избрало ее, да и кто же, как не смертная женщина, что снисходительнее к проступкам, чем нисси эльдар, может полюбить сына Феанора, который был запятнан кровью родичей и был гоним Клятвой? Халет не была красавицей даже по меркам своего народа, но ее глаза затмевали своим светом слегка угловатые черты лица и упрямые губы. Зеленые, как молодая листва, с темными вкраплениями, они лучились храбростью и чистотой. Там, за ними, было fea, что отковано из того же метала, что и fea самого Карантира. Он понял это сразу, едва увидел ее. Не зря же говорили, что эдайн - Младшие братья эльдар и все они дети Эру. Если бы Единый не хотел и не желал их встречи, этого никогда бы не произошло. Карантир поднялся со своего места, взял свой плащ, пристегнул к поясу меч и вышел из дома, направляясь к воротам. Пройдя ими, он вскоре скрылся с глаз. Он брел, куда глаза глядят, просто чтобы побыть одному и снова, еще раз, собраться с мыслями, но вместо верного решения и правильных слов, в голову приходила только старая песня о любви на квенья, которую любил Маглор. Чуть переделав слова на свой лад, Карантир тихо пел на ходу.