Скользя по лезвию ножа

Часть 2. Глава 12. Теория ловушки. Для меня вторая ночь прошла в спокойствии. Тело ломило, жажда крови притихла, я чувствовал себя сытым, несмотря на то, что ничего так и не ел вот уже два дня. Никаких новых приключений мне тоже не хотелось, поэтому я благодушно оставил школьников и в одиночестве ушел спать. Свое состояние на эту ночь могу описать одним словом — удовлетворение. Саске в палатке ночевать второй раз явно не захотел. Его решение вполне логично и я ни капли не жалею, что довел его до такого состояния. Его страх питает мое самолюбие не меньше, чем подчинение, которое он так не любит, но к которому подсознательно стремится. Где он шатался всю последующую ночь я не знаю, но утром я нашел его в автобусе. Вещи, разумеется, я собирал в одиночестве, хотя палатку и прочее походное, просто бросил в лесу. Оно уже нафиг не потребуется. А вот Учиха мне теперь должен за то, что я так добросердечно позаботился о его сумках и перенес их в багажное отделение автобуса. Должен заметить ко всему прочему, что я отлично отоспался, несмотря на холодную неровную поверхность земли под спальниками, которые я оба забрал себе. И после хорошего сна ко мне вернулся энтузиазм, поэтому, к одиноко спящему Учихе в дальнем кресле пустого автобуса, я подошел тихо и с ехидной улыбкой. Мне сегодня везло с самого утра, не иначе. Никто из школьников в автобус пока не лез. Процесс ленивого собирания вещей и убирания мусора все еще продолжался. А Саске так беззащитно попался мне в лапки. — Мур-мур-мур, кто это у нас такой беззащитный и милый тут спатеньки присел? — тихим заигрывающим голосом проворковал я, перекинув одну ногу через его ноги. Прислонившись спиной к противоположной от Учихи спинке кресла, я соскользнул по ней к полу перед его ногами. Поразительно, Саске даже не шелохнулся, когда я провел руками по его бедрам вверх, и даже тогда, когда расстегнул штаны. Я на его месте уже сто раз очнулся бы. Саске выглядел вымотанным. Под глазами залегли серые тени, побледнели даже губы, дыхание тихое и ровное. Накинув на голову капюшон, он спал, приткнувшись виском к стеклу и осунувшись. Он словно стал казаться старше своего возраста лет на семь, но все такой же очаровашка. Сейчас я даже доволен, что Саске парень. Окажись он девушкой, то у нас не получилось бы ничего и близко похожего на прошлую ночь. С девушкой я был бы несовместим из-за своих проблем с эрекцией и тогда просто прикончил бы ее от негодования. Я говорю это к тому, что член Саске работает за нас обоих. К слову, у него встает очень быстро. Я-то думал, что возникнут проблемы из-за его усталости, стресса и, возможно, выпитого алкоголя, но нет. Все шло, как по маслу. Я всего немного приласкал его у себя во рту, а он уже активно твердеет и становится больше. Это все еще забавляет меня, хех. — Твою мать! — с придыханием выругался Учиха, проснувшись и вцепившись руками в подлокотники кресла. Обнаружить такое спросонья стало для него огромным сюрпризом и шоком. Вместе с тем это его смутило. Я усмехнулся, взглянув на него и стягивая его штаны с трусами до колен. Он очень удачно привстал с кресла, когда испугался, позволив мне провернуть этот процесс с легкостью ловкой руки фокусника. От моих действий Учиха совсем растерялся, издав скомканный стон. Кажется, так он пытался возмутиться, но вместо этого зашипел, не в силах куда-либо деться от меня и ощущений моего рта на своем члене. Его скулы быстро окрасились в нежно-розовый цвет и на фоне этого цвета блестящие отрицанием страхом и похотью черные глаза, кажутся мне особенно завораживающими. Я почти верю, что иногда они околдовывают и пленят меня. — Какого хрена ты… творишь… твою мать?! — Учиха окинул боязливым взглядом пустой автобус, ерзая, словно пытаясь увернуться от меня, но в итоге одним рывком оказавшись стянутым вниз. Нашел время, чтобы дергаться и возмущаться. Ему ведь хуже, если нас тут поймают. Устроившись между его колен и удерживая руками бедра и член, я не давал и легкого намека на то, что собираюсь останавливаться. Я хочу, чтобы он кончил, а потому мое настойчивое усердие в обсасывании и обхаживании языком его члена вполне логично. Не логично только мое желание это делать снова и снова. Я сам его не понимаю, если быть откровенным. Просто я хочу это и потому делаю. Саске с силой зажал рот ладонью, а я настороженно прислушался к разговорам кого-то, кто зашел в автобус. Болтали между собой две девчонки, складывая вещи где-то в центре автобуса на полки, но нас они не заметили за спинками кресел. Саске был готов рвануться в любой момент, чтобы все это прекратить, но я же, наоборот, сильнее сжал его член между губ и даже несильно куснул у основания головки. Дурная голова, если он подскочит и заорет, то нас легко обнаружат. На мое действие он отозвался сдержанным глухим мычанием. Его дыхание в очередной раз сбилось с ритма, но он очень упрямо и с большей силой зажал свой рот, жмуря глаза. Член у меня во рту тоже дрогнул. Если бы я сейчас не держал эту штуку во рту, то, наверное, рассмеялся бы с ситуации. Но вот не время для этого. Я обвел языком гладкую-гладкую головку его члена, а кольцом из пальцев погладил ствол. К вкусу и ощущению я уже привык, меня даже почти не смущает легкое покалывание в непривыкшей к такому челюсти. Если обратить внимание на то, с каким усердием я вылизываю и ласкаю его член, то можно решить, что мне это нравится. Я еще не уверен, так это или нет, но это не мешает мне не скупиться на ласки и брать его глубоко в горло, не упуская момента, когда Саске особенно приятно и его член реагирует наиболее…хм…активно? Вот только, что это я заладил член, да член? Освободив на мгновение член, — мне точно приелось это слово, — Учихи, я обмакнул два пальца в собственной слюне и, снова приступив к минету, протолкнул их в его анус. Вы бы видели в этот момент лицо Саске. Я чуть не поперхнулся, с трудом сдержав приступ смеха. Саске вообще потерял дар речи, перед этим издав непередаваемый монолог шокированного тюленя. И, пискнув, щелкнул зубами, резко сжав челюсть до скрипа зубов, чтобы больше не издавать ни звука. Только уставился на меня таким злобно-испуганным взглядом, что даже я сымитировать не смог бы. Кстати, девушки уже ушли, о чем оповестила тихо прошипевшая закрывшаяся недавно дверь автобуса, но это не значит, что вскоре не придет еще кто-нибудь. Странно, что он не попытался оттащить меня от себя за волосы. Могу лишь предположить, что на данный момент он от шока забыл о существовании собственных рук. Касательно игр с его дырочкой, мне потребовались усилия только для пары первых движений. Дальше его тело само приняло все, чего я только мог хотеть, словно дразня меня своим послушанием. Саске застонал, кусая пальцы и, конечно, отвернувшись. Он каждый раз отводит от меня свои глаза, когда уже не может выдерживать обстановку. Психика у него слабовата. Я надавил сильнее, ища подушечками пальцев то уплотнение, что называют простатой. Самостоятельно у самого себя я найти ее не смог. А за прошлой ночью во время секса и вовсе из головы вылетел этот нюанс. Сейчас мне предоставляется возможность отыграться, вот только это что-то туго дается. Саске и без того, кажется, уже в нирване. Нет, серьезно, он точно сделает все, что я захочу, если попрошу прямо сейчас. И сделает без пререканий и возражений. Хотя бы потому, что побоится, что я могу сделать нечто большее. Разубеждать не планирую. Пусть пока думает, что его заднице что-то грозит. Секунду… Идея! Я перевел взгляд на свой рюкзак, который положил на соседнее кресло от того, на котором до этого думал занять себе место в дороге. Черт, на кой-черт я его так далеко кинул? Суметь бы дотянуться незаметно, а то Учиха в истерику впадет, если мой план поймет. Но, снова посмотрев на Саске, я понял, что он не заметит даже, если у нас появятся зрители с фотоаппаратами. Он едва сдерживает собственные стоны, до посинения вцепившись зубами в собственную руку. Наверное, очень больно, но он этого не поймет, пока адреналин и эндорфины в крови не уменьшатся. Ну, а сейчас у него член стоит колом и подрагивает от моих прикосновений, смазка течет, а два моих пальца влажно и свободно скользят в анусе. Поза, конечно, достаточно неудобная, но в камасутре для начинающих нам стыдно бы не было. Саске, очень даже неприлично широко раздвинув и немного запрокинув ноги, — от чего позу его можно назвать «дуга», — почти придавил меня своим пахом к спинке противоположного кресла. Но возвращаясь к теме рюкзака должен сказать, что достать из него не так давно мною использованную анальную пробку, труда не составило. Учиха вообще в мою сторону не смотрел, чтобы заметить трюк с появлением опасной для его попы игрушки. Ну, не то, что бы опасной, но немножко угрожающей точно. Чтобы пробка вошла без проблем, я на пару секунд оторвался от обсасывания и облизывания члена, сменив рот на ладонь. И все это лишь чтобы вместо члена облизать саму пробку и вставить ее без лишних проблем, которые вполне даже могут быть. Смазку искать мне крайне лениво, а Учиха все равно у нас мазохист. Потерпит и так. Думаю, с этого момента для меня пришло время принять свою новую сторону и смириться с тем, что в жизни появилось на еще одно плохое и бесполезное занятие больше. Отец, наверное, в гробу переворачивается. - Ннн! Т-ты?! Н-нару…т-твою… — от того, что происходит, Саске, я уверен, охреневает намного больше, чем успевает ощущать. Но и ощущает он слишком много шокирующего, чем способен принять его разум. Как я думал, он кончит тогда, когда я ввел пробку в него. Саске ведь так и выглядел с запрокинутой головой, тяжелым дыханием, румянцем на щеках и напряжением во всем теле, от которого так эротично прогнулся вверх в пояснице. Но вместо того, что я ожидал, он кончил только после того, как я подвигал в нем ею, наверное, задевая какие-то особенно чувствительные места. Не уверен, что ему больно, ведь делаю я все на удивление аккуратно, но кончил он так, словно получил порцию своего любимого насилия. Велика вероятность того, что так сильно ему нравится моральное унижение. Подобное обращение с моей стороны бьет по его гордыне не хуже хлыста по спине, и я не удивлюсь, если именно это его возбуждает до такой степени. Я уже хотел назвать его шлюхой, чтобы поглумиться и унизить за покорность и получение удовольствия от подобных игр, но передумал. Это понятие ему совершенно не подходит. Мне – да. Но Саске другой. Он не ляжет под кого угодно, совершенно не заботясь о морали и принципах, которыми я так беспощадно обделен. Он скорее покончит с собой, чем позволит себе опуститься столь же низко и глубоко, как опустился я сам. Конечно, я не что иное, как исключение. Это я открыл его новые пристрастия, а так же первый партнер подобного плана. Не станет для меня удивительным и то, что он может решить, что влюбился в меня. Стокгольмский синдром в нашей ситуации вполне ожидаемый результат, но не лестный моим искренним чувствам. Это не более чем результат психологической травмы, а мне это не нужно. Разум человека вообще вещь нелогичная, но предсказуемая, что само по себе парадоксально. — Пошлый, — усмехнулся я, целуя и пощипывая губами кожу его живота. Пот и сперма не очень приятные на вкус, особенно в паре друг с другом. Но с примесью терпкости его кожи привкус теряет свою неприязнь. Он кажется мне пикантным и горьковато-пряным, с тонкой примесью соли, которая совершенно не портит впечатление. И все же это должен быть более дряной вкус для такого сладкоежки, как я. Пошлый — это понятие подходит Саске. Не извращенец, не шлюха, а именно пошлый. Даже звучит благородно. — И развратный, — это слово мне тоже нравится, как описывает его реакции на мои извращения. Какое бы еще слово подобрать? Похотливый? Нет, это не эстетично и не для него. Учиха интеллигентный и аристократичный человек, а не уличная шалава. Порочный. Вот теперь это именно то самое, нужное мне слово. Он порочный, соблазнительный, искусительный. Будь я хоть сотню раз самым моральным и святым, и правильным человеком во всем мире грешников и мразей, а он самым мерзким и уродливым из всего существующего сброда, я бы все равно в него влюбился. Сейчас я понимаю это так же естественно, как наличие смерти и жизни в одном целом и естественном цикле нашего существования. И все же только сейчас слово «влюбился» в моем подсознании зазвенело оглушительно и ярко. По спине побежали мурашки, а волоски на теле встали дыбом. Оказывается, осознание этого понятия настигло меня лишь сейчас. Я влюбился. Звучит, как «я убился» или «я застрелился», что само по себе подразумевает одно и то же. Только «я влюбился» звучит намного обреченнее и неисправимее. Смешно, ведь смерть необратима в прямом смысле этого слова. Я бы назвал свое состояние безумием, если бы не считал, что уже давно безумен. М-да… — Ты хочешь продолжить здесь или переберемся в лес? — Саске взглянул на меня настороженно. Морально он не был готов к продолжению, но едва ли уже откажется ведь для нас это теперь не «первый опыт». — Скоро сюда грянет народ, — напомнил я, прикусывая кожу рядом с пупком, чтобы привести его в чувства. Он вздрогнул и, судя по взгляду, мысли, наконец, вернулись в его вскруженную головушку. Ну, же, Саске, соображай и решай быстрее. — Мне все равно, где ты меня трахнешь, — я усмехнулся, играя свою роль маньяка. — Я-то об имидже не забочусь, — ладно, тут я уже бессовестно лгу, но вот мнение этой школоты меня действительно не интересует. В доказательство своих слов я скользнул руками по его раздвинутым передо мной мягким бедрам, красноречиво лапая и поглаживая, где попадется. Пробка осталась у него внутри, а ее наличие подтверждал черный кружок основания, плотно прилегающий к коже снаружи. Я знаю, что за ним влажно от пота и анальной смазки, а у бедер особенно выражено витает терпкий запах вожделения. В действительности мне очень хочется вылизать его и сзади тоже, но я вынужден сдержаться, покусывая и целуя кожу его торса. Оставлять свои следы на нем тоже неплохо. — Блять, понял я! — внезапно вспылил Саске, нервно заерзав подо мной в попытке сесть нормально. Наличие игрушки в попе его явно выбивало из какого-либо самоконтроля, но избавиться от нее он даже не попытался. Дрожащими руками он схватился за края своих штанов, а я подвинулся, позволяя ему неуклюже натянуть их. — В лес, так в лес, — облизнув задрожавшие губы, ответил он тихо, и едва ли веря в собственные слова. Он снова прятал от меня свои глаза, но теперь уже со стыда. Это сорвало с меня все маски. Я больше не смог удерживать на лице какое-либо не настоящее выражение. Широкая улыбка сама собой растянулась на губах и я четче, чем раньше ощутил себя безумцем. Я безумно счастлив, но это счастье озадачило Учиху. Он сначала даже завис, удивленно моргнув и смотря на меня, а потом чуть не врезал. Ну, мне показалось, что он вот-вот мне врежет, хотя вместо этого, красный до самой груди, застегнулся и вместе со мной поплелся прочь из автобуса. Он шел сам. Опережая меня, чертыхаясь и сутулясь, но шел сам и не издавал ни единого звука. Напоминает мне смертника, безысходно шагающего на эшафот, но пришли мы, конечно, не к виселице, а всего-навсего к широкому старому дереву в глуши леса. Только чувствую, что куда бы мы ни пришли, это все равно волновало бы меня одинаково. Мне даже не хочется разговаривать, что так не свойственно. Я прислонился спиной к дереву, с ожиданием смотря на Саске. Он мешкал, не решаясь сделать ко мне всего два-три шага. Но я его не тороплю. Хочу, чтобы он снова сделал что-нибудь самостоятельно, а заставить я всегда успею. Я знаю, что садист, и мне же это нравится, но когда Саске делает что-то самостоятельно в отношении меня, я испытываю очень сильное интригующее и яркое чувство, перед которым не в силах устоять. Ну, или просто не хочу ему сопротивляться, ведь это так любопытно! Он тоже не отводил от меня своего взгляда. Настороженный и пугливый, но брезгующий вариантом развернуться и бежать прочь, Саске показывал мне всю свою человеческую сторону с противоречиями и страхами. Пожалуй, именно сейчас я не знаю, о чем он думает. Может, боится или, может, хочет поэкспериментировать под порывом подросткового максимализма. Я не очень-то и хочу знать на самом деле. Я взволнован порывом собственных чувств и физических реакций на них. Меня словно накрыло большим мягким одеялом ранним прохладным утром, когда вылезать из кровати не хочется ни под каким предлогом. Выбраться-то надо, а не хочется. Спустя долгую томительную минуту, — я считал секунды, чтобы время не тянулось так бесконечно долго, - он, наконец, шагнул вперед. Этот первый шаг дался ему тяжело. Я вижу это по его беспокойству и страху в глазах. Нервозности и неуверенности в движениях тела. В подрагивающих кончиках пальцев. Но это исчезло со вторым шагом и на третьем сменилось какой-то непонятной мне обреченностью. Он сдался этим чувствам и, скорее всего, ощущает себя очень слабым и безвольным. Но вот и он. Стоит близко-близко. Я чувствую поток его неуверенного теплого дыхания на своем лице и понимаю, что тоже дышу очень глубоко и неторопливо. Слюна во рту стала такой вязкой, что я не решился ее сглотнуть. И очень хочу, чтобы он меня поцеловал. Сам. Но если так пройдет еще минута, я не выдержу и сорвусь. Напряжение между нами колется. Подобно статическому электричеству, оно мерцает и набирает силу. Кажется, на фоне мне даже глючатся искорки. Жесть. И атмосфера тоже потяжелела, стала влажной, густой и липкой. Я не возражаю в этом тонуть, ведь нет для моей жизни совершенно никакой опасности прямо здесь и сейчас. Но я все меньше что-либо в этом понимаю. Почему так тяжело и странно легко одновременно? Даже пошевелиться кажется очень сложной задачей. И страшно. Действительно страшно разрушить этот оглушительный вакуум, в котором мы оказались. Или оказался только я. Не уверен, что с Саске творится то же самое, что и со мной. Сейчас не хочется даже попытаться его проанализировать. Волнуют лишь собственные новые ощущения. И все же терпение вознаградилось, и он меня поцеловал. Недавняя атмосфера исчезла в то же мгновение и уловить ее снова не предвидится возможным, что немного жалко. Зато мое обычное состояние сразу вернулось в норму, и я в своей вечной манере усмехнулся ему в губы. — Так ты трахнешь меня или мы останемся жить в этом лесу? — мои слова прозвучали именно так, как я и хотел: лицемерно, словно мне наплевать на все, кроме траха. Сейчас, когда я уже решил, что брошу Учиху, мне совсем не на руку эта романтическая атмосфера страсти и мнимые чувства Саске, которые он только-только навязывает себе. Бредятина со всеми этими человеческими факторами, но меня это всегда затягивает в любом своем виде. Анализ простой: Люблю ли я его? Определенно - Да. Любит ли он меня? Твердое – Нет. Считает ли, что влюбляется в меня? Мм…, а как вы сами считаете? Конечно, Да. Настоящие ли его чувства? — Теоретически «да», по факту «не особо». Нужно ли все это мне? Смешной вопрос, но для тупых отвечу: конечно, Нет. Никогда, ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах, не позволю себе влюбиться. Снова. А если однажды это случится, то пусть Саске мне будет уроком, что таких людей надо убивать сразу. Искоренять заразу в зародыше ее развития. Но если бы у меня был выбор, то я предпочел бы его настоящие чувства, а не ошибку психологического отклонения. Конечно, в этой ошибке виноват я сам, но я же и не говорил, что на что-то рассчитываю. Но звучит жалко, ведь любовь и так явная шизанутая болезнь, а не норма социальной жизни. Но почему-то все считают иначе. И после этого я еще псих? Саске оскорблено-злобно зарычал, возвращаясь к привычному для нас обоих состоянию классического эмоционально-нестабильного подростка. Он проглотил мои колкие слова не пережевывая, а они встали ему поперек горла горькими размышлениями о моем безразличии к его личности и «высоким» чувствам. Отчасти он, конечно, прав. — Сука, — обозвал он меня не лестным словом, одним рывком разворачивая к себе спиной и прижимая грудью к дереву. Забывается мальчишка, но, так и быть, не калечить же мне его за столь примитивный спровоцированный мною человеческий фактор. Плюс к прочему, без разницы мне эти обиды, если я могу наблюдать на его лице такие болезненные и яркие эмоции. Загляденье, даже кончики пальцев покалывает от удовольствия. — Это все, что тебя волнует, шваль? — прорычал он мне на ухо, крепко держа одной рукой за загривок, а второй задирая юбку и срывая белье. По моим бедрам прошла дрожь от ощущения вибрации его голоса и дыхания на моем ушке, но это не отменяет того, что ему не помешало бы попридержать себя в руках. Мое терпение крайне недолговечное. Крайне. Я взглянул на него из-за плеча, предупреждая лишь взглядом, что надо сбавить обороты, но он моего намека не понял. Или не заметил, или проигнорировал: главное, что по шее получить заслужил, а я его все еще прощаю. Добрый я стал. Эх. А ведь всего сутки прошли, как он успел позабыть, что бывает за такое поведение. — Ты с самого начала этого хотел? — Саске прижался ко мне теснее. В его голосе бурлила злость, под действием которой он может натворить глупостей, если не остудит голову. И хотя разумом я категорически против, тело реагирует на его напор такой приятной истомой и готовностью на большее, что я даже теряюсь в этом противоречии чувств. Мое «нравится» борется с моим «не нравится». И вот хуй знает, что это вообще такое. — А ты думал, что такой заурядный мальчишка может подойти для чего-то еще? — и вот зачем я его дразню? Он и так на взводе, а я еще больше масла в огонь подливаю со своими усмешками и играми в лидерство. Немного расставив ноги, я плавно прогнулся в спине, а плечи поджал вверх, позволяя ему доминировать. Думать, что он доминирует и чувствовать себя альфа-самцом. Он ведь тоже мужчина, и мне ничего не стоит немного потешить его самолюбие, подергав за ниточки. Он вполне ожидаемо вздрогнул, сжимая меня в своих руках сильнее. От его тела идет то жар, то холод, а по моей спине бегают мурашки от этого. От перемены эмоций его биополе так вибрирует, что я чувствую это своим телом. Ну, а еще его член вжимается мне между ягодиц. Опасно вжимается. Если дернусь, то он точно его вставит мне по самые яйца. И просто растяжением мышц, чувствую, не обойдется. Как-то не радужно совсем… — Чертова шалава, — прорычал он с горечью в голосе, сжимая в ладони мою ягодицу до синяков. Блять, мне это совсем не нравится. Он вот-вот меня изнасилует, а не трахнет. И я уверен, что это определенно совершенно разные вещи, как и отличаются ощущения при этих вещах. Я зарычал. Не так, как рычат люди, а как рычат разозленные звери. Оскалив клыки и наморщив нос, словно готовый разорвать кого-нибудь зубами. Я могу. Я убивал используя только зубы и силу челюсти, но это не важно сейчас. На данный момент у меня и руки свободны, и ноги. Захотел бы — убил. Только вот я не хочу убивать. Я хочу лишь напугать. А возможно хочу. Нет, определенно хочу, но сдерживаю себя. Контроль — он так важен, что я уже с трудом себя держу в руках. Саске поостыл, когда заглянул мне в глаза. Я бы даже сказал, что он испугался и опомнился, попятившись назад. Я кожей ощутил, как с него спал весь недавний норов, исчезнув под порывом досады и интуитивной покорности. Я оттолкнулся руками от дерева, снова прильнув спиной к его телу, а бедрами к паху. Я вовсе не хочу, чтобы он от меня ускользал и уж тем более останавливаться сейчас. Хочу еще раз заставить его кончить. Ощущения при этом такие, словно я подчиняю его себе тупым физическим контактом. И это ведь так забавно! Он не шарахнулся прочь, но отвел взгляд. Я улыбнулся миролюбиво, однако властно кладя ладонь ему на затылок и, приоткрывая рот, притянул для поцелуя через плечо. Он ответил, осторожно опустив ладони на мои бедра, а языком нерешительно встретив мои настойчивые губы и язык. Его рот пересох, но это не помешало сделать поцелуй влажным и приятным. Мой рот сегодня восполняет все, чего можно желать. Хах. — Хороший мальчик, — похвалил я его, хмыкнув и теперь вместо запугивания просто держа в поле своей власти. Он опустил голову, прижавшись лбом к изгибу моего плеча и шеи, а я зарылся пальцами в его волосы. Итак, мы вернулись к тому, с чего начали, и это хорошо. Так меня устраивает почти все, а не отдельные моменты. Не хотел бы я знать, каким Саске станет, когда перерастет свой подчинительный характер. Подчинительный во всех смыслах этого слова, ведь он может, как подчинять себе, так и охотно подчиняется сам. Но все это лишь, если он вообще сможет перерасти эту свою сторону характера. С ним ни в чем нельзя быть уверенным, даже если кажется, что все наоборот. — Вставляй медленно, - мне, в отличие от него, физическая боль не нравится. Тем более, когда я и возбуждение-то непонятно испытываю или нет. Приятные ощущения есть, но явно они часть чего-то иного. Или мне просто надо к врачу сходить, а не забивать себе этим голову. Саске издал глухой мычащий звук, зачем-то отвечая согласием на мое требование. Хах, словно оно мне нужно. А потом прижал головку члена к анусу, медленно вводя ее внутрь меня. Стойкий он мальчик. У нас перепалка случилась всего секунду назад, а эрекция у него так и не опала. Это вообще нормально? Его дыхание горячим потоком скользнуло мне за шиворот и вниз по спине, гоняя по коже мурашки. Я тоже жарко выдохнул и закрыл глаза, чтобы сосредоточиться на расслаблении мышц. Это больно не только потому, что он недавно меня выебал от души, но и еще по причине отсутствия смазки. Сухо и неприятно, но поскольку я знаю, что это только на первое время и дальше будет лучше, то не возражаю. Терпеть не сложно. Саске качнулся назад через секунду после того, как его член полностью вошел в меня. Слишком быстро и рано, поэтому и приятного мало. Черт, он же должен быть опытным, так почему же такие рваные и неумелые движения? Я отвернулся, утыкаясь вспотевшим лбом в свою руку. Для меня проникновение его члена внутрь раз за разом что-то вроде… я даже не знаю, как правильнее будет описать это. Не неприятно, но и восторга не вызывает. Химия моего тела в основном реагирует на само его присутствие. Его дыхание, его голос, его горячее тело надо мной, широкие ладони на бедрах и все же не стоит забывать и про член внутри меня. Ах, чертовщина какая-то, всего секунду назад это не было так приятно. Но присутствие Саске во всем этом играет самую главную роль. Только думая обо всем этом и ощущая его, я, наконец, сбиваюсь с дыхания, а в бедрах поднимается жар. Вах! Саске стонет, уж точно ощущая этот же жар в моем теле. Его движения сбились, но через время некий ритм вернулся, став быстрее и резче. По какой-то причине я тоже застонал. Не знаю, как все это взаимосвязано, но процесс становится интенсивнее и приятнее. Я не сдержал голос, осознав это уже после, когда услышал сам себя словно со стороны. У меня снова онемели руки и ноги, так противно издеваясь над годами тяжелых тренировок, которые я прошел. Зачем мне эта выносливость, если во время секса я превращаюсь в тряпичную куклу? А Учихе заебись. Все нормально, несмотря на пробку в заднице. Кайфует только еще больше. Даже завидно, что он может все это чувствовать, а я нет. — Мы не договорили, — Саске, откинувшись плечом на дерево, нервно пытался достать из только распечатанной пачки сигарету. Не знаю, откуда они у него, но несложно догадаться, что кто-то их подогнал. Он точно не был курильщиком, уж я бы заметил, но и тут его можно понять. Не знает на чем выместить стресс. Дрожащими руками у него никак не получалось выудить сигарету, и в этой очевидной нервозности он выглядел жалко и невинно, словно ребенок. Нет, я ведь так его и воспринимаю, почти как ребенка. Зря. — Не вижу тем для разговора, — в действительности вижу их столько, что я перечислить пытаться даже не буду. Однако ни одну из них мне обсуждать не хочется. Подобрав с земли тряпку, некогда бывшую моими трусами, я скептически покрутил ее на пальце и выкинул в кусты. Запасные есть в автобусе, уловить бы только момент, чтобы надеть их. Но все равно: — Если только ты не хочешь обсудить варианты, как мне теперь ехать без трусов. Я выжидающе посмотрел на Саске. Подъебнуть его — дело святое. Порой я даже готов молиться на это дело. Саске с некой долей неодобрения глянул в сторону тех кустов, на веточке которых повисло мое розовое кружевное бельишко. Я тоже на него взглянул, и так мы провели в молчании минуту или две. Учиха, кажется, о чем-то глубоко думал все это время. Ну, выглядел он, по крайней мере, именно так. Даже оставил попытки выудить сигарету. Сомневаюсь, что он хочет курить. Слишком уж долго возится. — Ты действительно начал все это из-за секса? — наконец, задал он свой вопрос. Мне, откровенно говоря, смешно, что его интересует именно этот вопрос с такой серьезностью, когда он смотрит на мои рваные трусы на веточке. Очень пристально смотрит. Нет, серьезно, о чем он думает, так по-философски смотря на них? — Может быть, — я пожал плечами, не отвечая на его вопрос. Такой шанс признаться ему в своих чувствах выпадает, а я этого совершенно не хочу. Судьба, алло! У тебя все дома? Тем не менее, одно дело, когда об этих чувствах знаю только я. И совсем другое, если о них будет знать кто-то еще. Мало того, что тогда на мою шею ляжет еще больше проблем, так еще и эти чувства с выброшенными на ветер словами потеряют всю свою значимость для меня. Чувства ведь ничего не стоят, когда о них всем известно. — Это не ответ! — Саске раздраженно взглянул на меня. Видимо ему не очень нравятся мои игры в салочки. А жаль. Это весело. — Скажи прямо, — потребовал он, смотря мне в глаза решительно и непоколебимо. Я же говорил, что он не только подчиняться умеет. У него превосходный потенциал к подчинению своей воле. Ну, не меня разве что. Вот же горе мое луковое. Ну, как его такого не любить? — Потрахаться мне с тобой захотелось, — усмехнувшись, я изогнул бровь и положил ладонь на свое бедро. Он ведь не ждал другого ответа? — Поиздеваться, помучить, развлечься, а заодно братца твоего под каблуком придержать, — Учиха поджал губы, явно до последнего надеясь услышать совершенно иное. — А ты на что надеялся? — с издевкой поинтересовался я, но продолжил говорить, не дав ему шанса на ответ: — На признание в вечной и прекрасной любви? Что я мог втюриться в такого мальчишку, как ты? Или, что за это время ты стал мне близок и дорог? Ой-ей-ей, только не заплачь, — я рассмеялся, прикрыв ладонью рот. Смех, конечно, отыгран на сто баллов, но смешного тут ничего не происходит. Ну, почти. У меня свое чувство юмора. — Глупенький мальчик Саске, — слащаво расставил я слова-гвоздики у его сердечка, проводя подушечкой указательного пальца по нижней губе. — Я забываю о твоем существовании, как только ты пропадаешь из моего поля зрения, — и контрольным ударом молоточка забиваем наши острые памятные гвоздики в его чувства. Бам, бадабам, БАМ! Ты надолго запомнишь меня, Саске. И мне это нравится. На едкие и лживые слова я не поскупился. Я уже упоминал ранее, но скажу еще, и не раз, ему совершенно не нужно знать правду. Я ведь и без этих чувств едва ли готов к тем проблемам, что навлек на себя. Ах! Кому я вру? Я ко всему готов, ведь мне на все плевать с высокой колокольни. Но это вовсе не означает, что я хочу тут правдой швыряться направо и налево. В конце концов, я лжец до мозга костей и должен поддерживать свой любимый стиль! А Саске мой маленький чувствительный принц. Да и… разве ему не безопаснее быть на противоположной от меня стороне? — Лицемерная тварь, — с нескрываемым презрением и обидой выплюнул он в мою сторону эти слова и, развернувшись, зашагал в сторону автобуса, по дороге убирая в карман пачку сигарет. Интересно, когда он избавится от пробки? Как-то мы не затронули этот вопрос совершенно. Так, со стороны, походка у него обычная, но я-то знаю, что игрушка его дразнит изнутри куда больше, чем это было со мной. Он тоже умеет притворяться, когда приспичит. Но все же это не моя проблема. Одернув юбку, я тоже направился к автобусу. Нас, наверное, уже обыскались. И все же. Пусть я это игнорирую, но от разговора даже на мне остался неприятный осадок. Конечно, о сказанном я не жалею, но… а, может, и жалею. Что-то мне неприятно признаваться самому себе в этих глупостях. Как же сложно быть честным с самим собой. Намного сложнее, чем с кем-то еще. Возвращение в город само собой ощущалось быстрее по времени, чем когда мы его покидали. Время пути не изменилось, но лес определенно надоел всем, и это настроение усиливало желание воссоединиться с цивилизацией. Школьники в основном спали, ведь до этого почти два дня без перерыва гуляли, но были и те, кто тихо погрузился в музыку своего плеера или смотрели фильмы на iPad. На время поездки автобус погрузился в приятную тишину и спокойствие. Я занял место у окна, то самое, на котором пару часов назад отсасывал Саске. И всю дорогу наблюдал меняющийся за стеклом пейзаж. Ничего нового и незабываемого, конечно, но это лучше, чем бесполезные попытки уснуть. Как бы я ни хотел отдохнуть, напряжение в теле не спадало, не давая мне задремать хотя бы на полчасика. Интуиция молоточками колотила во все тревожные колокольчики моего сознания. Звон беды становился все сильнее и сильнее, чем ближе я оказывался к городу, и это меня, безусловно, беспокоит. Что-то не просто произойдет. Что-то уже случилось. И вместо нервной дрожи меня начинает накрывать холод и спокойствие. Спокойствие присущее мне при предстоящем нелегком деле. Когда жизнь под угрозой смерти и, чтобы найти выход, надо сосредоточиться и собрать всю волю в кулак. На время пути Саске сел отдельно от меня, демонстрируя свое презрение к моей персоне. Он еще не скоро поумерит пыл после моих слов, но это не важно. Сейчас я так накручен собственными инстинктами, что его присутствие только ухудшило бы мое состояние. На вопросительный взгляд Ино я ответил лишь улыбкой, пожав плечами. Всех остальных я просто проигнорировал, сделав вид, что не в настроении. Это вообще проще простого, ведь меня охотно все начали игнорировать. Не поверила отговорке только Карин, ускользнувшая от меня на кресло в середине салона. Она поглядывала на меня неодобрительно, прекрасно понимая, чем я занимался с Саске в эти дни. Возможно, она догадывается о моих чувствах к нему, но мне нет повода занимать себя этими мыслями. Подозрения без доказательств не более чем шепот в комнате поглощающей звуки. Мой пульс ускорился, когда на вокзале пришло время покидать автобус. Что-то идет не так. Я чувствую это с каждым шагом, но что именно никак не могу понять. Какая-то деталь ускользает от моего внимания, и я ничего не могу с этим поделать. И деваться тоже некуда. Из автобуса я вышел с таким леденящим спокойствием и собранностью, что описать едва ли смогу. Я чувствую себя точно так же, как перед убийством того, кто сильнее и способнее меня. Конечно, всегда есть кто-то сильнее и способнее сильного и способного, но когда я встречаю таких людей, то либо убиваю их, либо больше никогда не пересекаюсь. Соревноваться с такими всегда очень заводит и привносит массу необыкновенных ощущений в жизнь. Таких людей я встречал трижды за жизнь. Жив только один. Думаю, дядя сам прекрасно понимает мое лицемерие и потому не пересекается со мной последние пару лет. Я понял ситуацию только тогда, когда отошел от автобуса шагов на пять. Хотя понимать что-либо уже поздно. Я успел только пересечься взглядом с Карин, на фоне мелькнул злобный взгляд Луны, Саске я и вовсе не увидел. Удивленных и растерянных школьников оперативно растащили в стороны, часть заперли в автобусе за моей спиной, а меня окружил отряд вооруженных оперативников. К моей персоне отнеслись с должной серьезностью, я немного польщен, но при этом и разочарован. Меня поймали, это всего лишь арест, а я уже успел надумать себе множество куда более опасных ситуаций. Паранойя полезна, но иногда очень даже надоедает. — Вы арестованы, — причину ареста, конечно, не сообщили на виду у стольких свидетелей. — Пожалуйста, положите вещи на землю и поднимите руки вверх, — последовал приказ полисмена стоящего позади отряда. Я подчинился, уронив рюкзак под ноги и заводя руки за голову. Не вижу смысла устраивать бойню сейчас. Раз меня уже вычислили, к тому же окружили и держат под прицелом, когда я совершенно безоружен, то лучше позволю им повязать меня и узнаю, как много обо мне уже известно. Нет никого безобиднее служителей закона, ведь они вынуждены действовать по правилам, а я эти правила давно привык подстраивать под себя. На мои руки довольно грубо надели наручники, сцепив их, конечно же, за спиной, и усадили в машину с решетками. Впереди, разумеется, водитель и охранник, саму машину сопровождает эскорт на мотоциклах. Вроде бы все серьезно, а я все равно ждал большего. За кого они меня вообще принимают? Охранник-пассажир зачитал мне мои права, которые я начал игнорировать примерно… с самого начала. И без него знаю все эти докучливые правила, и это все притом, что сама процессия тоже очень скучная. Этот арест должен был бы задеть меня куда больше, хотя бы взволновать, но я бы предпочел еще пару раз отсосать Саске, чем участвовать в этой нудятине. Ах, Саске, Саске, мне немного жаль, что не было возможности поцеловать тебя еще хоть раз. Пока меня везли, я вел себя тихо и прилежно. Обсуждать что-то или узнавать у охраны бесполезно, я все узнаю позже, поэтому сейчас в голове только сеть планов о побеге. Предугадывая все шаг за шагом, я анализировал все вплоть до того, где буду через неделю. Конечно, версий развития событий у меня множество, с учетом удач и неудач. Надеяться на позитивный исход далеко не всегда эффективный метод, надо быть реалистом. И я не проронил ни слова, пока меня вели по участку до комнаты для допросов, в которой перестегнули наручники к железному столу и для надежности приковали ноги к крюку под железным стулом. А после всего взяли и оставили одного в компании невзрачной комнатки. Ничего лишнего: стол, два стула, лампы в потолке, камеры по углам и классическое двухстороннее зеркало в половину стены. Еще вот только в центре стола лежит лист бумаги и карандаш. Вероятнее всего для чистосердечного признания, которое они очень хотели бы получить от каждого преступника, оказавшегося в их власти. Что дальше? Они предлагают мне медитировать в ожидании их величайшего визита в мои покои? Забавно звучит, хах. Ну, поскольку я сижу тут в полном одиночестве и мне даже не принесли стаканчика воды, то оставался лишь один вариант развлечения: я притянул к себе лист бумаги с карандашом и нарисовал на нем мордочку злобно усмехающегося лиса. Немного подумав, снизу приписал «Fuck You!». О, красота вообще. А тем временем ко мне все еще никто не шел. И от скуки я начал подрисовывать элементы в виде теней, черточек и просто, что нравилось. К удаче в комнату, наконец, вошли, прервав мои творческие мучения. Рисование не мой конек. Перевернув лист и положив на него карандаш, я отодвинул его от себя и взглянул на вошедших людей. По классике жанра, их двое. Темноволосая коротко стриженая женщина и седой мужчина, взгляд которого выражал такое мировое безразличие и скуку, что возникает вопрос «какой садист его сюда привел?». Он сразу всполошил во мне только было присмиревшую интуицию. Ищейка, не иначе. С такими, как он всегда надо держать ухо востро. Ну, что ж, здравствуйте, мои визитеры. — Здравствуйте… Нинель, — поздоровалась женщина, садясь на стул напротив меня. Имя ее явно смущало, но настоящим она меня не назвала, значит о личности им неизвестно. Я откинулся на спинку стула, всем своим видом давая понять, что так просто на милую беседу идти не собираюсь. — Мое имя — Шизуне. Я следователь по вашему делу. А это — Какаши, он детектив, — ровным голосом представилась она, кладя перед собой желтую папку и открывая ее. Видимо, надеясь, что я поверю, что у нее в руках дело на меня. Такой бумажки в природе-то не существует, а она надеется фейком меня напугать. — Вы знаете, почему вы здесь? — интересно, кто-то вообще попадается на этот вопрос? — Мне не сообщили, — я чуть склонил голову на бок, изучая своих посетителей недовольным и недоверчивым взглядом. Она немного нахмурила брови и вопросительно взглянула на мужчину. Тот лишь пожал плечами и отвернулся, делая вид, что не при делах. Так вот кто приложил руку к таинственности и молчанию. А, ладно, не так это важно. — Что ж, приношу свои извинения за это недоразумение, - ну, надо же, какая она вежливая. Тяжко, наверное, всю жизнь по правилам расставлять. — На вас поступила анонимная жалоба. Разумеется, наши работники проверили достоверность информации. Выяснилось, что у вас поддельные документы, никто о вас не знает, а единственный родитель, указанный в этих документах, — она положила на стол три моих поддельных паспорта, — является личностью разыскиваемой в десяти странах. Мы проверили подробнее, вычислили имя. Нинель, — она разложила паспорта в линию, — или Нора, или Натаниэль: почему все имена начинаются на «Н»? Среди них ведь нет твоего настоящего, — она уверенно рассуждала, всматриваясь в мои глаза, словно это позволило бы ей копаться во мне. Ну, рассуждает она правильно, но самое главное, что понятия не имеет, с кем связалась. — Твое настоящее имя тоже начинается на «Н», верно? Тебя поймали, скажи нам, кто ты? — а тон-то требовательный стал. Даже с «вы» на «ты» перескочила уже. Но серьезно? Она хочет, чтобы все было так просто? Чтобы я раскинул руки в стороны, расплакался и сказал - кто я, признал все свои грешки и походкой от бедра потопал за решетку? Пфф! Не смешно, а ведь она даже не блондинка, в отличие от меня. — Бред какой-то, — нервно усмехнулся я, перебегая взглядом с нее на мужчину и обратно. — Вы серьезно? Мне шестнадцать лет, какой из меня… — я рассеянно указал ладонью на документы и чуть истерично усмехнулся. — Тайный агент? Я обычный фрик, а вы обвиняете меня в таких преступлениях! — я заерзал на стуле, делая вид, что мне крайне неуютна вся эта обстановка. Что я напуган и не являюсь личностью опасной для их жизни. Играть роли — моя повседневная рутина. Я не знаю занятия проще этого, поэтому намерен тут разыграть настоящий спектакль одного актера. — Мы знаем, что настоящее имя твоей матери Узумаки Кушина, — теперь со мной заговорил мужчина. Его моя игра не пронимала вообще ни капли, чего нельзя сказать о мисс следователе. Женщина вела себя уверенно, но неуверенность в глазах скрыть не смогла, поэтому за дело взялся мистер детектив. — Так же известная, как Огненная Хабанера, наемная убийца, воровка и террористка. Раз ты, не скрывая, указываешь ее своим единственным родственником, то тебе не удастся обмануть нас в том, что ты не знаешь правды о ней, — значит, они ловят не меня, а мою маму. Я немножко завидую. Ей всегда так много чести, а ведь это я самый способный наемник из молодого поколения. Она встала на этот путь только в пятнадцать, а я был с этим рожден и все равно надо еще не один год упорно убивать людишек, чтобы перекрыть ее кровавые реки своими. Под ледяным профессиональным взглядом детектива я поежился, опуская взгляд и, типа, не решаясь произнести ни слова под таким давлением. — Какаши, — негромко попросила она его умерить пыл, чтобы не пугал меня. — Извини, мы понимаем, что твоя мама очень опасная личность. И мы не хотим на тебя давить, но она преступница. Ее нужно остановить, — она действительно старается убедить меня в том, что я должен сдать свою мать. Какой аншлаг. — Уверена, это она втянула тебя в эти дела и ты ни в чем не виноват, — а теперь она мне сочувствует. Ах, точно, я ведь несовершеннолетний. Считает, что я жертва и хочет использовать меня, чтобы добраться до мамы. Хитро, но все же идиотизм. Я отвел взгляд, хмуря брови и скребя ногтями по подушечкам своих пальцев. — Мы хотим, чтобы ты помог нам, понимаешь? — вкрадчиво продолжала она гнуть свою линию. Я взглянул на нее с опаской и неуверенностью. Давай, девочка, заканчивай свое соло. — Никто не будет тебя обвинять в том, что ты все это время был вынужден ей подчиняться. Ты — жертва обстоятельств и никто не посмеет тебя упрекнуть в этом. В том числе и твоя мама. — Да какая, к черту, жертва обстоятельств?! — воскликнул я, вскакивая с места и звеня цепями. — Вы притащили меня сюда силой! — на глазах навернулись слезы. Кажется, именно так играется страх, гнев и отчаяние. — Моя мать убийца? Поддельные паспорта? Какого черта вообще?! Я только вернулся из поездки, а меня встретили вооруженные люди. Ничего не объяснили, надели наручники и привезли сюда. А теперь вот это все! — громко, с возмущением и срывая голос, в истерике говорю я, ударяя ладонями по столу, чтобы цепь звенела громче. — Я ни в чем не виноват?! Меня никто не обвиняет?! А это тогда что? Что вот это? — я дернул руками, показывая окольцованные запястья. — Бред какой-то! Это все… — я осекся, сглатывая и глубоко дыша, а затем сел, наклоняясь к рукам, чтобы стереть слезы. — Дурдом какой-то, — пробормотал я сипло. — Мы понимаем, что тебе тяжело, — смущенно и аккуратно начала Шизуне, относясь теперь ко мне с осторожностью и опаской. Своими резкими движениями и громкими словами я поиграл на ее нервах. — Успокоиться? — теперь со злостью поинтересовался я, взглянув на нее. — С какой стати мне быть спокойным, когда вы обвиняете меня в таком, и ущемляете мои права? Мне даже ордер не предоставили и не показали никаких документов, — разумеется, все это у них есть, как и постановление о том, что теперь они могут держать меня под арестом до судебного разбирательства. Но ведь сейчас самое главное, это шоу. Женщина встретилась взглядом с детективом, словно переговариваясь с ним без слов. Он все так же оставался равнодушен и холоден, подобно привидению. Вроде он есть, но забудь о присутствии на секунду, и он исчезает из поля зрения. Опасный типчик. — На каком основании вы вообще имеете право обвинять меня в подобном? — сжал я руки в кулаки. — Анонимное сообщение? Или вот это? — я снова взглянул на документы. — Это вообще не мое. Подсовываете мне, хрен знает что, — опять откинувшись на спинку стула, я отвернулся. — Я отказываюсь говорить дальше без адвоката. Которого вы, между прочим, должны были мне предоставить с самого начала! — и еще один удар кулаком по столу, от чего женщина вздрогнула, а звон цепи, словно соглашаясь со мной, холодно отразился от стен комнаты. — Нам лучше продолжить диалог позже, — наконец, сдалась она, поняв, что все не так просто. — И про адвоката не забудьте, — хмуро добавил я. Женщина вздохнула, собирая бумаги. — И психолога, — добавил свое слово детектив, а я просто наблюдал за ними, злобно щурясь. — И социального работника по защите прав несовершеннолетних, — игра в «за кем последнее слово» моя фишка, раз уж на то пошло. Мы обменялись пристальными взглядами прежде, чем они покинули комнату, а им на смену ко мне вошли охранники. Видимо пора менять локацию. Интересно все же, кто такой умный, что настучал на меня? Хотя чего гадать, я подозреваю Итачи, ведь кто еще додумается сводить счеты через великий и справедливый закон. Такой же тупень, как и Саске. Ладно, я не прав. Он не такой же тупень. Он хитрожопый, лицемерный, эгоистичный, расчетливый, хладнокровный, опасный, властный, но все равно тупень. Потому что Учиха. А Учихи — тупни. Это у них в природе, ведь будь они иными, то я бы их не прощал так часто. Вместо камеры меня заперли в комнате для несовершеннолетней шпаны. Обычно, когда ловят бездомных детишек, то сажают именно сюда, а не в тюремную камеру с решетками, но это вовсе не глупо. Наблюдательное стекло здесь пуленепробиваемое, присутствует звукоизоляция, камеры наблюдения, мебель в виде пары кроватей, стульев и тумбочки с плюшевыми игрушками. Стремные эти игрушки. Они их на помойке нашли? На охрану моей персоны за дверь поставили двух вооруженных представителей закона. Мужики скептически отнеслись к своей работе, иронично поглядывая на меня из-за стекла. Их не ввели в курс дела, что как-то странно, на мой взгляд, но так они не в курсе, что я парень. Я же расположился на кровати, которая стояла ближе к выходу, лицом к этому самому выходу. Перекинув ногу на ногу, в какой-то момент я начал от скуки строить глазки одному из охранников. Ну, мало ли. Вдруг тупанет, соблазнится и откроет мне дверь? Хотя я, конечно, стараюсь не переигрывать. На камеру мне следует быть внимательным и играть роль подростка, а не вип шлюхи. Но сыграть такую роль мне теперь очень хочется. Это кажется забавной идеей. Даже сдерживаясь и действуя украдкой, я таки заинтересовал собой одного охранника. Он то и дело бросал на меня осторожные взгляды, любопытно наблюдая, а я отвечал на эти взгляды незамысловатым флиртом. То губу закушу, томно окидывая его взглядом, то юбку на бедре подвину невзначай чуть выше, то проведу пальцами по губам или начну играть с кончиками волос. К сожалению, напарник одернул своего товарища, и он неохотно отвернулся. Кое-как я убил полчаса, но теперь стало совсем скучно. Вздохнув, я лег поперек кровати и покачал ногой. Белый потолок, жесткая железная кровать, стиранные простыни: точь-в-точь среднестатистическая больничка. Пахнет только освежителем воздуха, а вместо нормального окна маленькие прямоугольники с решеткой под потолком. Как ни странно, мое одиночество долго не продлилось. Видимо они, наконец, нашли мне адвоката или психолога. Хотя логичнее, что первым должен быть адвокат, а после беседы с ним уже психолог. Вот с психологами мне официально беседовать не приходилось. Столько всего нового и любопытного происходит. Веселуха. — Повернитесь к стене и положите на нее руки, — скомандовал охранник, готовясь открыть дверь, когда я выполню его требование. Сколько же с ними возни. Фыркнув, я выполнил требование, но предпочел бы быть в роли командующего, а не исполняющего. — А в позу раком встать или вы меня прямо так? — озорно хихикнул я, взглянув на них из-за плеча и аккуратно прогибаясь в пояснице. Конечно, меня проигнорировали. Снова грубо застегнули наручники на запястьях за спиной и дернули назад. - Ну, зачем же так грубо, господа? — но недолго я насмехался и шутил. Все веселье вылетело из моей дурной головы, когда колющее болезненное ощущение пронзило мою шею. Укол. Сука, какого черта?! Дальше я действовал не сомневаясь и не раздумывая ни секунды. Это рефлексы, голые инстинкты, которые взорвались во мне подобно атомной бомбе. Адреналин, гнев, жажда жизни. Я шагнул ногами по стене перед собой. Поскольку охранник стоял за спиной и держал меня за руки, то я использовал его, как опору, чтобы перевернуться в воздухе, делая сальто с разворотом. Он выше меня и массивнее по телосложению, поэтому логично, что мое тело использовало всю свою гибкость и скорость, чтобы завалить этого бугая. Я зажал его голову между бедер и, используя собственный вес, рывком опрокинул тушу влево, с хрустом свернув шею. Мгновенная смерть, ему повезло. Дальше все тоже происходит быстро. Я приземляюсь на корточки, отталкиваюсь ногами назад, перепрыгивая через труп, и укатываюсь под кровать. Второй охранник не додумывается даже достать пистолет, а возможно причина в нежелании шуметь, но он сразу кидается за мной вдогонку. Пока он обходил кровать, я встал, подцепил ногой стул, подкинул его и в воздухе пнул в мужика. Стул, как ни странно, уцелел, откинув охранника назад и расцарапав его лицо и руки. Пока он был оглушен, я сиганул через кровать к выходу. Эти придурки не закрыли дверь, оставив мне шанс на побег. Но сбежать не удалось. Оглушительная волна слабости и головокружения накрыла меня на пороге комнаты. Я врезался плечом в косяк, когда подкосились ноги, и дальше уже упал ничком в коридоре. Я не потерял сознание, но мир внезапно закружился и завертелся, словно чертов волчок. В этом водовороте меня должно было уже начать тошнить, но вместо этого тело накрыла легкость и тепло, а вместо усталости томительная слабость. До чего же мерзкое ощущение удовольствия. Чертова наркота. Ладно. Черт. Я хотя бы остаюсь в сознании, но мыслить сложно, а анализировать и вовсе кажется нереально. Надо держаться, хвататься за мысли изо всех сил, иначе через несколько минут начну терять разум. Тело уже похоже на фантом. Я все чувствую, но это не дает мне сил, чтобы встать. Сил вообще нет, вашу мать! — Буйный щенок, — голос злой и раздраженный, но определенно того мужика, что выжил. Не уверен уже, что он охранник. Дешевый наемник. Он вскидывает меня вверх, словно пушинку, заставляя встать, и надевает на голову мешок. Суки. Все равно выберусь. Но как же я так допустил этот промах. Идиот, ты должен был быть готов к подобному. Не первый же раз в неприятности попадаю, а облажался так, словно чертов лузер. Меня вытащили из здания, судя по всему на парковку, и, подводя итоги похищения, сунули в багажник. Ну, заебись, Наруто, доигрался. Что же за сука все это устроила? Если Орочимару, то теперь я точно его прикончу. Сукин сын, он давно напрашивался. А если Итачи? Тогда я выполню обещание данное Саске и прикончу его братца. Выбраться бы только. Думай, Наруто, думай. Не дай мозгу поддаться на эту отраву. Если сдамся, то мысли окончательно запутаются. Сожми зубы и терпи, это лишь часть, надо только продержаться. Саске. Саске. Хах, хреново ему было тем дождливым вечером. Он вообще с катушек слетел. Не могу позволить себе такого. Хотя ему-то, скорее всего, и не хреново было. Кайфовал только так, когда ебал ту суку. Я так и не проверил могла ли она залететь. Тупица, почему я тогда этого не предусмотрел? Она же, блять, телка, конечно, она могла легко залететь. Ох, моя голова. Думать. Надо продолжать думать. Как учил меня Пейн. Сдаться — значит умереть. Именно так он учил меня, когда колол различную дрянь и бросал одного. Но я не припомню, чтобы он использовал нечто подобное. Совершенно разные ощущения, в которых даже разобраться не получается. Но обстоятельства хреновые почти одинаково. Или не совсем хреновые. Как же туго идут мысли. Лучше бы было хреново. Вместо боли мне надо бороться с легким приятным ощущением, которое связывает все мое тело и мешает спастись. Отчасти это похоже на алкогольное опьянение. Меня словно качает на волнах и убаюкивает. Хочется сдаться этим ощущениям, уснуть и никогда не просыпаться. Но я не собираюсь тут подыхать! Ублюдки. Урою гадов. Не знаю как, но урою. Силы найдутся, а если нет, то только с боем сдохну. А перед этим у каждого по куску вырву и сожру. Из рук или лица, или глотки, не важно. Без разницы. Члены их вонючие вырву, только шанс дайте, суки. Не знаю, сколько времени меня так везли, но я смог продержаться в уме только благодаря насильно накручиваемому гневу. Когда сознание уплывает, то надо цепляться за самые сильные эмоции, которые можно найти в себе. Для меня это всегда остается жажда крови и насилия. Природные инстинкты, которые не так уж и сложно пробудить в себе, если заставить тело и разум поверить, что все реально херово. — Пошел! — сам иди, сука. Надо дозу рассчитывать, если хочешь, чтобы жертвы подчинялись, даун. Ну, а я, вместо нормальной ходьбы, смог сделать лишь шаг и чуть не упал ничком. Чьи-то руки меня грубо удержали. Ноги действительно серьезно заплетаются, а координация ни к черту. Верх и низ постоянно меняются местами. Я даже не уверен, что иду вперед, а не назад. Как это вообще? — Вот суки, сколько они ему вкололи? Он же никакой, - вау, ты заметил? Еще не все потеряно для твоих мозгов, поздравляю! Секундочку, а кто это? Разве меня вел не другой тип? Когда эти пидоры успели смениться? Сильно же меня развезло… Какое-то время меня куда-то тащили. Тащили в самом прямом смысле. Не в состоянии самостоятельно идти, мне пришлось терпеть унижение при периодических падениях. Колени, наверное, в мясо, как и локти. Зато мужика я вымотал до седьмого пота. Иногда он сам меня ронял из своих мокрых скользких рук уже не в силах бороться. И ругается, как сапожник. Кажется, я даже посмеивался над ним, беся еще больше. Это еще немного помогает мне держаться. А затем начался сплошной хаос из действий, рук и тряпок. Хоть меня и пытались заставить, но сам я раздеться не мог, поэтому одежду просто порезали в клочья и стянули силой. Один плюс, наручники и мешок тоже сняли. Минус — я все равно плохо вижу. Зрение в норму отказывалось приходить, как бы я ни старался привыкнуть к неприятным ощущениям. От света глаза резало и жгло так, что они начинали слезиться. Меня вытолкнули на холодный мокрый пол из плитки, кажется. Поскользнувшись на воде, я, конечно же, шлепнулся и стукнулся бедром. И, не успев ничего сообразить, ошалел от кипятка, которым меня окатили под сильным напором воды. Ну, скорее даже ошалел не я, не мое сознание, а тело, которое испытало все это на себе. Ощущения оказались слишком яркими, точно усиленные под влиянием наркотика. В другой ситуации это бы меня взбесило, но сейчас так лучше. Боль начала возвращать мне чувство реальности. Действие наркотика ослабло, взамен награждая меня жуткими ощущениями по всему телу. Меня словно в котле с кипятком искупали. Хорошо, что недолго, но воспоминания еще не скоро угаснут. Ворча и ругаясь, мужик выволок меня в маленький узкий коридор, а затем застегнул на шее металлический ошейник со свисающей с него цепью. Вот и садо-мазо игры. Что за хрень здесь творится? Ощущения возвращаются, но телом управлять все равно не получается так, как было бы достаточно, чтобы вырваться, поэтому ему хватает наглости так бесцеремонно со мной обращаться. Дергает за цепь и тащит меня за собой по холодному каменному полу. Я могу лишь скупо передвигать ногами, ухватившись руками за цепь, как за опору. В стенах через каждые метра три, кованые массивные двери и блеклые лампы. Проводка не мастером ставилась уж точно. Старые провода, ржавые гнезда и старые лампы. Я не сразу сообразил, что ко мне возвращается зрение. Камеры, а это именно они, все были заперты. Звуков я не различил, но не ринусь утверждать, что это не из-за наркотика. Зато запах резал, как никогда ранее. Видимо от этой дряни, что мне вкололи, у меня притупился слух и зрение, но усилилось обоняние и тактильные ощущения. Отсюда и причина такой сильной боли. Воняло железом, камнем, кровью, плесенью, гнилью и экскрементами. И, вот сам не знаю, как это, но пахло болью. Что это за запах даже описать не могу, потому что сам не понимаю, как боль может чем-то пахнуть, но чувствовал я его настолько реально, что сердце заколотилось быстрее. Возможно, это вовсе не запах, а моя собственная боль, которая не воспринимается адекватно затуманенным разумом. Да, что же это за наркотик такой, блять? — Давай, иди сюда, — я этого мужика теперь тюремщиком называть буду. Другое на ум не приходит. Он втянул меня в одну из камер, да так резко, что я просто грохнулся плашмя на каменный пол. Попытка встать успехом не увенчалась, но я смог заставить себя сесть, сумбурно и вяло перебирая непослушными руками и ногами. Тело слушалось меня лишь через силу, но ощущение его казалось нереальным. Да, двигается, что-то делает, но словно не мое оно. Тюремщик прицепил цепь к кольцу в стене и застегнул на замок. Какой именно мне сейчас не разобрать, но щелкнул мощно. Дальше одного метра я почти не вижу, перед глазами все плывет и кружится, словно в калейдоскопе. Веселые карусели, блять. Пристегнув цепь, он направился на выход, а я чуть не заорал ему вслед. Ощущение страха, что меня бросят в этой тесной темной камере казалось слишком реальным. Настолько, что оно не могло быть настоящим. Мне пришлось прикусить язык, чтобы сдержаться и сообразить, что это все еще тот наркотик влияет на мое сознание. Подобное место просто не может меня напугать. Я не такой слабый, черт возьми! - Кто? — свой голос я услышал приглушенно, словно из-за толстой стены, но я точно произнес это достаточно громко, ведь даже в горле ощущения отозвались сухим покалыванием. - Хо. Ты еще и говорить можешь, свинка? — «свинка»? Какую роль играет этот клоун? Маньяка? Смешно. — Сильный попался. Это хорошо, — мне точно не нравится то, как он это произнес. Так в фильмах ужасов обозначают жертву для потенциального убийцы. Причем фильмы, как правило, с наличием высокого рейтинга насилия. Тюремщик вернулся ко мне и сел на корточки, разглядывая меня, но не трогая. Ублюдок знает наверняка, что у меня не хватит сил его придушить. Мне и смотреть-то на него, не съезжая взглядом куда-нибудь в сторону, сложно. Но реально. И это все, что я сейчас могу, а потому продолжаю просто смотреть. — Позже узнаешь, — наконец, ответил он мне, вставая. — К тебе еще гости наведаются. Спи и набирайся сил, маленькая свинка, — вот заладил-то со своей «свинкой». Зарезать бы его самого, как свинью. Чтобы визжал и орал, когда его кишки вонючей кучей вывалятся на этот гребаный пол. Тюремщик ушел пока я обдумывал, как прекрасно было бы его прирезать. Он запер за собой дверь, молчаливо объявив это пустое место моей личной камерой. Вот ты молодец, Наруто. Хотел приключений? Хотел испытаний и стрессовой обстановки на выживание? Получи, и расписаться не забудь. Все для вашего величества с тугими расплавленными от любви мозгами. Ахах, черт, я все равно думаю о Саске даже здесь и сейчас. Что б он в мучениях издох, скотина.