Скользя по лезвию ножа

Часть II Глава 13 Теория реальности. Организм и сознание настойчиво требовали крепкого здорового сна, но я упрямо не позволял себе такой роскоши. К тому же моя камера позволяла держаться в сознании долгое время, ведь в ней не было ничего, кроме голых каменных стен, холодного пола и пустого темного потолка. Ну, и самого меня с ошейником и цепью. Ко всему прочему я уверен, что это место находится под землей, иначе я не вижу другого объяснения такому дикому холоду и сырости в летнее время года. Кроме того сюда меня приволокли промокшим с ног до головы, и теперь я продрог, как говорится, до костей. Прижав руки к груди и притянув к себе ноги, я старался сохранять тепло и экономить энергию. Действие наркотика уже сошло. Легче, конечно, не стало, ведь вернулось ощущение боли, но так я предпочитаю больше, чем быть не способной ни на что куклой. Складывая цепочку событий по логике их развития, я думаю, что все не ограничивается чьей-то местью или шантажом, чтобы выманить мою мать. А моя позиция в этой ситуации обрисовывается в два варианта: заложник или жертва. По какой логической цепочке я рассуждаю? Сейчас объясню. Все начинается с моего ареста. Он произошел сразу, как я вернулся из поездки, а значит на меня накурлыкали, когда меня не было в городе. Вполне очевидно предположение, что доносчик знал о моем отсутствии на тот момент. Он продумал тот вариант, что я могу сбежать, рассчитал действия полиции и использовал их. Врагов у меня много, но тех, кто рискнет перейти дорогу - нет. Значит мой враг тот, кого я по глупости и самолюбию не воспринял всерьез. Методом исключения убираем мои предыдущие дела и путешествия. Каким именно методом исключения я это реши? Тот, кто за всем этим стоит, не просто знаком с этой страной, он в ней живет. У него есть связи, деньги, возможность следить за мной, время, мотив. В этом городе всего две личности подходящие под эти приметы. Орочимару, знающий меня с пеленок, не стал бы играться и трепать нервы моей матери, но он достаточно осведомлен, чтобы продать информацию. Как вариант, зная о его азартности и любопытстве, он сообщник. Отсюда странная наркота. Остается Итачи, только что похоронивший родителей по вине собственной жажды власти, а так же влюбленный, я в этом уверен, в своего младшего братца, которого я уже украл из его рук. Мотив — есть, власть — есть, самоуверенность — есть, жестокость — есть: все в наличии и по описанию подходит. Ему под силу выкрасть подозреваемого из полицейского участка, в его власти отцовский бизнес работорговли и он считает меня помехой, но недостаточно сильной, чтобы убить. Эта подземная тюрьма ничто иное, как хранилище «товара». Но оставлять меня в живых огромная глупость. Продаст он меня или пустит на органы, след за собой уже не спрятать. Самонадеянность погубит его точно так же, как и меня, только все будет гораздо хуже. Где-то слышал отличную поговорку о том, что не стоит беспокоить осиное гнездо. Это самое гнездо сейчас я, а вот осы еще только подтянутся. — …Очень спокойный экземпляр, — незнакомый низкий голос за дверью принадлежал тюремщику. Мужчина пришел не один и, судя по льстивым интонациям в голосе, ко мне пожаловало его начальство. Ну, наконец-то, властитель лузеров пожаловал в мою опочивальню вип-класса. — И очень крепкий. Если бы вы только разрешили пустить его в программу, он бы точно… — Исключено, — жестко парировал уже знакомый мне голос. Дверь отворилась, и первым в камеру шагнул Итачи. Кто бы сомневался. — Он должен быть живым, — моя интуиция всегда точна не меньше, чем на девяносто три процента. И сейчас она подсказывает, что мне стоит держаться подальше от этой таинственной, но любопытной, «программы». Учиха окинул меня надменным взглядом, словно то, что я в таком положении дает ему преимущество и повод гордиться собой. А в действительности он лишь стоит на линии, до которой мне не даст дотянуться цепь. Молчание затянулось, пока он «наслаждался» собой. Не знаю, что он хотел увидеть, но явно видит больше, чем есть на самом деле. Мне же это уже надоедает. Обняв руками ноги, я положил голову на колени и хмыкнул. — Может сфотографируешь уже для ночной дрочки? А то лицо такое, словно вот-вот кончишь, — если он надеялся, что я буду испуганно трястись в углу и молить о пощаде, то он кардинально ошибся. Я все еще так же уверен, что перейти мне дорогу было тоже огромным промахом с его стороны. — Эксклюзивное фото. Я даже раздвину для тебя ножки, — в его взгляде сразу отразилось отвращение и презрение. Хотя отчасти оно наиграно. Он все еще о чем-то раздумывает и анализирует. Но не имеет смысла, что за эмоцию он мне показал, если я все равно сумел ее из него вытянуть. Ему еще далеко до моих игрищ. Поняв это, Итачи вернул на свое лицо беспристрастное выражение, но поздновато спохватился, голубчик. Этого достаточно, чтобы понять, насколько эмоциональны оба брата. Намного больше, чем показывают это миру. — Вчера он не был таким болтливым, — встрял тюремщик, боясь получить по шее за мое поведение. «Вчера» — значит прошло уже больше четырнадцати часов. Слишком длительное действие у этого наркотика. Что-то, что точно не выпускали на черный рынок, экспериментальное. — Он всегда такой, — признаки жизни есть. Аллилуйя! Свершилось чудо. Я уж думал, Учиха больше не заговорит. — Нахальный и не знает своего места, — но злости в Итачи я по-прежнему не чувствую. Луна не сообщил ему о последних днях моего очень близкого контакта с Саске. Предполагаю, что он уже забрал свои деньги, вычеркнув этот контракт из своей жизни, и умотал прочь из страны. А Хинату, наверное, прихватил с собой. Эта девушка, как карманная собачка: ее легко унести хоть на край света, но так же легко и потерять. В этом плане Саске большой волкодав: хрен не заметишь, и хрен утащишь незаметно. - Ох, я обидел большого братика? — я не я, если не буду стебаться на пороге смерти над самой смертью. Если мистический скелет в черном балахоне и с косой на плече существует, то и умирать я буду в страшных мстительных муках. — Прости, прости. Не думал, что ты такой чувствительный. — Тебе стоило уехать из города, — а он держит тон и вид, словно павлин расфуфыренный. В костюме пришел, прилизанный. Нажился на папочкином наследстве, упырь хитрожопый. — Мне стоило прикончить тебя сразу, - да, точно стоило, но ведь не сделал. Я прищурился, хмыкая. — А тебе не стоит оставлять в живых меня, - ну, что за порыв доброты? Раздаю советы врагу и трачу время на пустую болтовню. На это ведь и силы тоже требуются. — Зря не прикончил, — деловито согласился он со мной. — Теперь будешь здесь отбывать, — он усмехнулся, ядовито блеснув своими темными глазами в мою сторону. Хороший из него актер, но сейчас ему хочется не мастерством кичиться, а позлорадствовать своему маленькому триумфу. — Хмм… что же мне сказать на это? — я обвел камеру задумчиво озадаченным взглядом. – О! Знаю! Я выберусь отсюда и убью тебя, — радостно сообщил я свои скромные планы, мило улыбаясь. Итачи на мою игру не отреагировал должным образом. Я бы сказал даже, что нагло проигнорировал. — Тебе отсюда уже не выбраться, — сказал так, словно закинул меня в самые темные глубины ада. Очнись, цыпа! Это всего лишь грешная реальность. И пока я в ней, то всем будет хуево. - О, мне это часто говорят, - ну, допустим, не так уж и часто, но имело место быть. — За тобой никто не придет, — а вот это утверждение мне не нравится. Уж слишком высокомерно это прозвучало из его лицемерных уст. Поэтому я промолчал, давая ему слово. Он и сам все скажет, вижу же, что хочет этого. — Не спросишь «почему»? Ты ведь очень любишь трепать языком, — кстати, он ни разу не позвал меня по имени. Оно ему претит или что? — Твоя очередь трепаться, — сделал я вальяжный жест рукой, передавая ему эстафету болтовни. Мне любопытно узнать и пусть он будет об этом в курсе, потешится, рассказывая свои сладкие истории. — Хабанера мертва, — даже так. Я вскинул брови. Допустим, я почти поверил его самоуверенным глазкам. Хотя вероятность того, что мама мертва… смехотворна. — Агенты выловили ее на границе и устранили, — не буду его разубеждать, если он настолько в этом уверен. Я скорчил неубедительную гримасу. Он и сам понимает, что на словах я ему верить не стану. — Ну…и? — спустя паузу поинтересовался я, делая вид, что делаю вид, что меня это не цепляет. — Мне сплясать на ее костях? Я для этого не в лучшей форме, — доказательства, Итачи, мы же не дети. Дай мне доказательства. — Или поцеловать ее ледяной лоб? — Ее сожгли, - ну, да, оправдание, ага. — Мог принести хотя бы пепелок, чтобы я его съел, — огорченно взглянул я на него. Я ведь поступил бы именно так, чтобы лишних сомнений у жертвы не возникло. Итачи взглянул на меня с особенным сомнением в моем психологическом здоровье. Кажется, я сказал что-то не то, да?.. — Мне стоило прикончить тебя сразу, — вернул он мне мои же слова и кивнул тюремщику, что топтался сбоку от него. Ой, ну, надо же какие мы обидчивые. Тюремщик сразу встрепенулся. Ему было неловко все это время топтаться на месте в сторонке и слушать то, чего он не понимал. Да и не должен был понимать. Он достал из кармана куртки шприц и ампулу с насыщенно голубой жидкостью внутри. Снова наркотик. Ублюдки. Как же заебать-то успели. Я смерил Учиху холодным взглядом, пока тюремщик наполнял шприц голубой жидкостью примерно на пять кубиков черт знает какой химической дряни. Змей расстарался от души. Впервые вижу такое дерьмо. Сопротивляться я не стал. Смысл? Цепь мне вручную не снять, ключа нет, сил тоже не хватит. Придется смириться с обстоятельствами и ждать удачного момента. Ничего. Судьба от меня не отвернется, уж я ее, плутовку, знаю. — Это за Саске, — Итачи с надменным безразличием проследил, как тюремщик аккуратно подошел ко мне, опасаясь моих когтей. Поняв, что я ничего не собираюсь делать, он грубо схватил меня за волосы и отклонил голову вбок. Укол снова в вену на шее, это чтобы наркотик быстрее добрался до мозга и подействовал на мое восприятие. Так же я мог считать это знаком того, что он растворяется слишком быстро, поэтому его вводят не в руку, чтобы прокачать через сердце. Впрыскивают яд туда, куда болезненнее. Но как-то это мягко, если причиной он считает Саске. За Саске надо делать куда больше, жестче. Как только игла вышла из моей кожи, я одним резким движением руки схватил мужчину за горло. Ну, точнее будет сказать, впился пальцами в его глотку и вырвал ее к чертовой матери. Теплый поток почти черной густой, венозной крови оросил меня с головы до ног. Это оказалось очень приятным ощущением, ведь я замерз, а кровь так приятно тешила кожу мимолетным теплом. Единственное, я вовремя отвернулся, чтобы эта вшивая кровь не попала мне в глаза и рот. Не хватало еще заразиться чем-нибудь от этой тюремной крысы. Мужик захрипел, еще не успев осознать, что почти мертв, и грузно завалился на пол, булькая остатками воздуха, что с пузырями выходили через рваную глотку из его легких. — У нас разные взгляды на то, — я встряхнул ладонью, избавляясь от липких остатков мяса и крови, — чего стоит Саске, - ну, вот, теперь грязь под ногтями надолго останется. Это не вымоешь за один раз. — Я предпочитаю считать в душах, а не в деньгах, — Итачи не принял мой вызов, что я бросал ему с этими словами, усмешкой и холодным взглядом. Он вообще никак не отреагировал на мое поведение. Молчаливо пронаблюдал за мной. Вот и все. И вот, наркотик начинает действовать. Что ж, это было последнее убийство с теми силами, что у меня оставались. Я ведь не железный, хоть и выносливый. Тело уже изрядно потрепано, я устал. А под кожей растекается лживое тепло от яда. Это раздражает, но я уже ничего не могу противопоставить напору наркотика. Надо было узнать его имя прежде, чем убивать тюремщика. Если оно меня убьет, то должно быть хотя бы не безымянным. — Что будешь делать с его ненавистью к тебе? — пока могу говорить, я буду это делать. Узнаю, что смогу. — Он ведь не так просто сбежал от тебя ко мне, — я откинулся затылком на стену и вытянул ноги вперед. Холод стен почти не ощущается, что плохо. Это знак того, что я скоро отключусь. Взгляд все сложнее и сложнее фокусировать, все расплывается и плывет. — Я многое ему рассказал обо всем… — голова тяжелеет с каждым моим словом. Я чувствую, как проваливаюсь в большое ватное облако, а уши начинает закладывать от усталости. Слабость. Какая же это мерзкая и невыносимая особенность любого живого существа. Быть киборгом было бы прекрасно. Механическое не устающее тело, тихий скрип шестерен и никаких травм от тех же случайных падений. — Он больше не твой, — но на этих словах во мне словно всколыхнулись остатки сил. Я мельком взглянул на Учиху, нахально улыбаясь. Думаю, он правильно понял мое самодовольство. — Это ничего не изменит, — в его голосе я с трудом различил раздражение и осторожность. Мои слова напрягли его и затронули любопытство. Это хорошо. — Ты очень… очень заблуждаешься, — на большее меня уже не хватит. На этот раз я не смогу удержать себя в сознании. Но, несмотря на наркотик и жуткую усталость, мне приснился сон. Как вы знаете, сны редко бывают логичными и в них уж точно забываются правила грешного реального мира. Мой сон начался с пустоты, а чуть позже стопами я ощутил воду. Прохладная чистая вода, которая расстилалась по всей пустоте тончайшим ничего не отражающим слоем, достающим мне до щиколотки. В бархатном искаженном водном пространстве мне не составляет труда разглядеть босые ступни своих ног, что, собственно, и говорило о том, насколько чиста эта вода. По ее поверхности медленно и спокойно скользили волны-змеи. Они ползали одна за другой, обтекая мои лодыжки и, когда соприкасались с кожей, растворялись, напоминая мне прозрачные ленты, вьющиеся на ветру. И при этом ни одна из них не шла от моих ног, что было бы логично будь это обычная вода. Вместо этого они просто… были. Вот есть они, не обращающие внимания ни на какое-либо существо вокруг себя, существуют вне реальности и ничего с этим не поделать. И ничто их не может изменить. Не могу не признать, что меня это завораживает, но в то же время раздражает. Они словно говорят мне, что меня здесь быть не должно, что я не на своем месте. Я ощущаю себя призраком в собственном сне. О неком подобии реальности напоминает только холод этой воды, который мягко скользит по моим ступням. Он чистый и мягкий, отличающийся от того противного холода, который я ощущал в камере. Мне приятно находиться в этом сне хотя бы потому, что тут я могу отдохнуть от реальности. Я осмотрелся, ведомый желанием найти хоть что-нибудь еще в этом пространстве, но вокруг все та же черная пустота и вода, исчезающая вдалеке во тьме этой бездны. Каким образом я могу здесь что-то видеть тоже вопрос отдельный, но мне в голову он как-то не приходит на момент этого сновидения. Вижу и черт с ним. Звук проскользнул в тишине медленно и ненавязчиво. Он словно вытек из окружающего меня пространства, и я не сразу обратил на него внимание. А когда он меня все же увлек, то вдалеке уже что-то призрачно и размыто мельтешило. Разобрать так сразу не получается и это раздражает. А звук был… скрипящим, шипящим, глухо звенящим, словно маленькие лезвия слегка трутся друг о друга. Позже оказалось, что это вовсе не такие уж и маленькие лезвия. Вода резко пошла крупными беспокойными волнами, словно только что осознала, что в нее что-то вторглось. Этим «чем-то» снова был не я. Волны шли на меня со стороны, становясь все более и более резкими покуда звук приближался вместе с непонятным бело-красным объектом, размеры которого у меня не получается разобрать. Но, кажется, оно становится намного больше по мере приближения. Приблизилось оно только слишком уж быстро. Вот только что вдалеке мельтешило, а теперь уже возвышается передо мной невообразимой ужасающей глыбой. Необъяснимая хрень — так бы я «это» назвал. Оно состоит из сплошных движущихся лезвий, кусков красных волос и торчащих откуда-то из недр человеческих рук. Звук исходил от лезвий, когда они, словно нечто живое, терлись друг о друга. Руки тоже шевелились, но лишь иногда и как-то лениво, неохотно сгибая и разгибая грязные порезанные пальцы. Не отрицаю так же то, что волосы в точности такие же, как у моей мамы, но не провожу параллелей между этим бредовым сном и ней. Это всего лишь игры подсознания. Мне стоит взять себя в руки и не забывать, что это не более чем сон. «Это» оказалось не только огромным и устрашающим, но и враждебным. Оно ничего лично мне не делает, лишь злобно звенит своими бесчисленными лезвиями, но я чувствую его настрой. Знаю, что оно жаждет меня, подобно бешеному зверю без знания иного чувства. Оно хочет моей крови. Хочет, чтобы я бежал прочь. А я не хочу. Хрена-с-два. Очевидно же, что тогда оно погонится за мной и тогда я, естественно, проснусь в крайне поганых ощущениях. Я еще не чувствую себя отдохнувшим, чтобы так просто расставаться с забытьем сна. Щелк. Щелк-щелк-клац! К скрежету начали примешиваться новые звуки. Я прислушался и прищурился, смотря на «него» и не находя причины этого звука. Он определенно исходит от «этого», но откуда…не видно. Кррх. Гхык-хрр. Тцрк-црк. Цок! Цок-цок! Звуки кажутся мне особенно реальными, напрягающими и жуткими. У меня руки похолодели от давления, пока оно, большим живым организмом, извивалось, издавая эти звуки. Оно вот-вот покажет, что же это такое. И почему я, как идиот, серьезно отношусь к этому сну? Желтыми гнилыми зубами в несколько рядов клацали, скрипели и хрипели человеческие рты. Они повылезали из «его» недр в местах, где лезвия не соприкасались и жадно тянулись ко мне. «Ему» нужен только я и в доказательство оно резко двинулось на меня всей своей огромной тушей. Разумеется, меня это, мягко говоря, напрягло, а оно, почуяв мой страх, встрепенулось. Не верю, что признаю это чувство страхом, но ладно, уже поздно делать шаг назад. Лезвия двинулись быстрее, оглушая своим звоном, руки потянулись ко мне, рты охотно готовились отцапать хоть кусочек от плоти. Я отшатнулся назад и, дурак, кинулся бежать. Вода стала кровью беспокойно хлюпающей под моими ногами. Отлично, теперь-то она на меня обратила внимание! Ко всему прочему пошел кровавый дождь, а я даже не знаю куда бежать. За спиной слышу хрипы и лязг, чувствую, как волосы тянутся к моим рукам, глаза застилает черно-красная пелена. Все предстает в жутком свете, но в дрожь меня бросило, когда на пути оказалась огромная стеклянная стена, которую я не смог бы преодолеть даже, если бы очень постарался. За стеклом было бело и вместо воды или крови внизу текла блестящая золотая жидкость. Не успев затормозить на скользком полу, я остановился, врезавшись в стекло ладонями и телом. По прозрачной поверхности заскользили густые красные капли, а под ладонями я очень четко ощущал склизкий плотный слой крови. Кровавый дождь глухими ударами оросил прозрачную поверхность, деля ее алой. Шум заложил мне уши. Посреди золотой воды стояло резное деревянное кресло, обвитое лианами с желтыми и синими мелкими цветами. Тонкие узоры и гравировка, безусловно, были прекрасны, но кресло не пустовало. В нем сидел мужчина, одетый в черный мрачный костюм с белым галстуком, а у его ног, доверчиво положив голову на его колено, как на плаху, сидел Саске, с закрытыми глазами. Мужчина ладонью поглаживал его волосы, словно баюкая и не давая очнуться от обманчивой дремы. Облокотившись на спинку кресла рукой и склонившись к ним, счастливо улыбалась Сакура, кажется, что-то рассказывая. Какого черта эта девка вообще делает в моих кошмарах? А… вижу. Второй рукой она оглаживает свой большой раздутый живот. Конечно, иначе быть не могло. С правой стороны этой картины, на чем-то мягком, сплошь сделанном из цветов, лежал отец, рядом с ним сидела мама, одетая в легкое зеленое платье с белой блузкой. Они счастливо улыбаются друг другу и смеются, что-то оживленно обсуждая. За ними сидел дядя. Мой настоящий дядя, которого я давно не видел. Он покинул семью и его место заменил мой учитель. Конечно, я знаю, что Пейн не мой настоящий родственник, но он отлично заполняет то место, которое принадлежало Нагато. Ладно, не в этом сейчас суть. Он сидел там, рядом с моими родителями и тоже улыбался им, словно часть семьи. И к этой семье прилагалась Карин, дочь Нагато. Она сидела у подножья цветочной кровати и плела веночки, безмятежно улыбаясь своей забаве. И все бы ничего, вот только Карин с роду их плести не умела… Тошнотворно приторная картина затекала кровью перед моими глазами, напоминая о том, что я все еще в кошмаре, который вцепился в меня холодными мертвыми руками лязгающей металлом и костями твари за спиной. Лезвия не коснулись меня, словно обтекая тело. Вместо них меня поймали руки, а в тело впились зубы, причиняя боль и утягивая в красный плен нескончаемых мягких и прочных волос. Они забирались всюду, куда только могли. Под одежду, под ногти, в уши, в глаза, в кожу. Они заткнули мне рот, пробираясь в десна и заполняя глотку. Я так и не смог закричать или издать хотя бы какой-то слабый звук, но зато все же проснулся, не увидев того, как эта тварь меня разорвет на куски изнутри. Хотя, как я и думал, приходить в сознание было не менее приятно, чем оставаться в том сне. Не выспался и ни капли не отдохнул. Я пошевелился и сразу понял, что идея была хреновая, но деваться уже некуда. Болело все, что только могло болеть, но в то же время боль придавала сил. - Нгх, — приподняться оказалось глупой идеей и бесполезной. Я не смог даже руками далеко двинуть, они оказались в оковах. На моем торсе плотно лежал металлический обруч, а к обручу за кольца крепились кандалы на запястьях. Крови на мне не наблюдалось, так же, как и в камере. Только влажные камни и противный запах хлорки. От меня, кстати, тоже несло именно ею. Крепко я влип и черт знает, на какое время. Перекатившись на бок, я болезненно вздохнул, прошипев, и заметил металлические миски на полу у двери. Кормить и поить, значит, как собаку будут. Правильная стратегия, чтобы ломать волю. Но мои нервы им не сломить. Просто потому, что у меня их слишком мало, чтобы было что ломать и на что влиять. Во мне мало брезгливости, когда я перестраиваюсь в режим выживания. И еще меньше морали, чем было раньше. А еще я очень хочу поесть и сомневаюсь, что эти порции долго здесь пробудут, дожидаясь моего соизволения. Церемониться здесь со мной точно никто не станет, но и подохнуть не дадут. А пока я жив, то всегда остается шанс выбраться из самой глубокой жопы мира. Я не стал тратить силы на то, чтобы подняться на ноги. Нахуй надо, если жрать все равно на коленях придется. Собственно, на этих же коленях я дополз до мисок, содрав с некоторых ранок едва засохшие кусочки крови. В мисках оказалась вода и какая-то каша зеленовато желтого цвета. Но не важно, чем оно было до превращения в эту гущу, если это даст мне достаточное количество сил, чтобы не окочуриться тут. Как оказалось, пить я хотел больше, чем есть, поэтому воду на вкус даже не почувствовал, выпив все, что было в миске. Зря. Так хотел пить, что разум помутился и я не подумал о том, чтобы водой запить то, что мне дано в виде еды. На вкус оно оказалось довольно пресным, но хотя бы ясно, что там есть трава и, вероятно, хлеб. Возможно еще рыба. Не смертельно, но приятного мало. Это не помешало мне съесть все до последней капли. Голод выше вкуса. Но едва утолив голод, или скорее всего часть его, ко мне начали возвращаться главные и далеко не самые приятные ощущения. В том числе и усилилась боль в копчике. Это сказывается итог моих бурных сексуальных потрахулек с Саске. Не могу только сказать, что вспоминается это без удовольствия. Ни о чем не жалею. Каждый раз, когда вспоминаю его, то вспоминаю и образ. На секунду, но его лицо мелькнуло перед глазами. Это бесит и одновременно тешит сознание. Я в действительности плохо понимаю всю эту «любовь». С другими понимаю. Чувства — это не сложно, когда они не твои. Но свою любовь к нему не понимаю. Он не так, чтобы сильно мне нужен. Уж точно горевать не буду, если он помрет. И жить без него не перестану. Но если бы я выбирал, то предпочел бы держать его рядом с собой. Не насильно. Возиться с ним желания нет, но если бы он сам захотел остаться рядом, я точно не дал бы отказа. Какие глупые наивные мысли. Такие не свойственные мне. Я закрыл глаза, откидываясь спиной на холодную стену. Лопатки и поясницу саднит от царапин синяков и просто от усталости. Тело неприятно ломит, а в груди зависло ощущение тяжести. Спать не хочется, но состояние в голове подвешенное и вялое. Сказывается действие наркотика. Он сильно бьет по моей выносливости. Сначала расслабляет, а потом выматывает. Орочимару знает толк во всякой химической дряни. Надолго я здесь. Хорошо, что о Кураме думать не надо. Из питомника его не выкинут, если я пропаду. В крайнем случае, выпустят на волю в заповедник. В квартире я тоже ничего важного не оставил. Только шмотки и немного денег. Ну, еще пара ножей. Огнестрельное спрятал, ноутбук бесполезен, а все прочее валяется на складе и записано на одно из левых имен. Никаких следов. Никаких зацепок. Только Саске, который знает обо мне больше, чем кто-либо за рамками семьи. Он не болтун, но давления не выдержит. Если его начнут расспрашивать обо мне и надавят, то он запросто расколется. И все так же один только Учиха у меня на уме, когда надо думать, как выбраться отсюда. Чувства действительно несут за собой сплошные проблемы. Я старался этого избегать и не принимать, но правда в том, что меня ослепило то же, что ослепляет всех. И вот итог: я упустил важные детали, подставился и не знаю, выберусь ли из всей этой клоаки живым. Если мать сейчас в бегах, то было бы логично рассчитывать на помощь со стороны Карин. Вот только я не могу надеяться на что-то столь ненадежное, а ненадежное для меня все, кроме меня самого. Простое правило всех времен: если чего-то хочешь, то делай это сам. Дверь камеры открылась и ко мне вошла девушка шатенка. Она лишь один раз взглянула на меня безразличным ничего не выражающим взглядом серых глаз, поправила белые перчатки на запястьях и, подобрав миски, покинула камеру. Судя по ее поведению, она тут «нянечка» для заключенных. Кормит, поит, убирает и присматривает, но общение в ее обязанности не входит. Когда она вышла, в камеру вошел мужчина в плотной черной водолазке с высоким горлом. Дверь осталась открытой, и из коридора потянуло холодным гнилым воздухом. Морозец слабый, но его хватило, чтобы у меня тело покрылось мурашками. Неделя таких нагрузок и тело начнет болеть. Вот геморрой. Хотя, может, и он тоже. Мужчина окинул меня внимательным взглядом, изучая с ног до головы. Он тоже не проронил ни слова, а я говорить и не хочу. Горло саднит и сил мало. Но на осмотре он не остановился. Достал из футляра, что держал в руке, шприц и ампулу с голубой дрянью. Снова? Не слишком ли часто для такой дозировки, если они хотят оставить меня в живых? Я ведь на таких условиях долго не протяну и просто загнусь. — Будь хорошим мальчиком, — угрожающе прищурился он, когда начал подходить ближе. Видимо что-то мелькнуло в моем взгляде, что заставило его насторожиться и начать осторожничать. И он прав. Что-то мне слишком херово, чтобы снова позволить вколоть себе эту гадость. Не знаю, что именно во мне перемкнуло в тот момент, когда он еще только приближался, но я зарычал. В оковах шибко не разгуляешься, да и силы на нуле, но я все равно отклонился в сторону, опираясь на свое бедро и внимательно следя за новым тюремщиком. Он остановился, не рискуя подойти еще ближе. - Эй! Подержи его, — крикнул он, чуть повернув голову в сторону двери, однако ни на секунду не отводя от меня взгляда. Не один значит пришел. Неужели учится на ошибках своего предшественника? В любом случае, если подойдет, то я его цапну так сильно, как только могу это сделать. В камеру вошли двое мужчин. На первый взгляд оба крепкие, матерые, высокие, а их руки и шеи покрыты шрамами и татуировками. Подобные типы обычно работают вышибалами или охраной в дешевых клубах. Тупые по своей природе, зато подчиняются без вопросов, а жажды к насилию хоть отбавляй. — Он же совсем еще шкет, — изогнул паленые брови тот, у которого в левом ухе висело крупное кольцо. На вид довольно увесистое. Второй мужик оценивал меня скользким противным взглядом. Знаю я этот взгляд. Так смотрят маньяки на своих потенциальных жертв. И это мне не нравится. Блять, меня собираются выебать. Веселье меня преследует на каждом шагу. — Не нравится? — с насмешкой в голосе поинтересовался тюремщик, держа шприц наготове. Мне почудилось, что он спрашивал меня, но это было бы глупо. Тут нет ничего, что могло бы понравиться мне хотя бы самую малость. — Нравится, — хмыкнул тот, что с серьгой и первым подошел ко мне, схватив за плечо сухими грубыми руками. Я дернулся, но толку от этих трепыханий совершенно никакого. — Тихо, тихо, детка, — его позабавило мое недовольство. Он сильнее схватился за меня своими ручищами, а там уж и молчун присоединился к нему с помощью. Я без шансов. И какого хера я даю им повод наслаждаться играми со мной? Хотят шлюху-наркомана? Отлично! Просто замечательно! Я дам вам все это с процентами. Но страдать? Идите нахуй. Я лучше подохну смертью хуже собачьей, чем позволю таким мудакам упиваться моим положением. — Дозу изменили, поэтому в этот раз ты не вырубишься, — меня наклонили вперед и, схватив за волосы, запрокинули голову. Тюремщик сделал укол, который сладкой томительной болью растекся под ошейником, словно щекочущий ручеек колючей ледяной воды. В нерв попал, сука. А возможно и просто в синяк, только отзывается столь болезненно. Кажется, у меня уже вся шея в сплошных травмах от этой железяки. Скоро такими же будут запястья. Про бедра вообще лучше не думать. Тюремщик отошел от меня чуть поспешно, а после тихо выдохнул. Знает, скотина, что было с его предшественником и от того боится меня. Страх мне льстит, но порой раздражает. Я связан и ослаблен, а они шарахаются от меня, как стадо тупых овец. Хотя овечки милые. Порой и не такие глупые, как могут показаться… — Он ваш, — убрав шприц и капсулу в футляр, он взглянул на меня еще раз и вышел, перед окончательным уходом заперев дверь камеры на замок. Кулак на моих волосах разжался, но рука никуда не исчезла. — А ты ухоженный, — пальцы вновь зарылись в мои волосы, перебирая их и просто тиская, видимо потому, что нравятся. Вот занозы. Я перевел взгляд на болтуна. Его руки вольно оглаживали мои плечи и перебирались на спину, противно и в тоже время приятно грея мою замерзшую кожу. Какой же он горячий. После последних часов в этой холодном месте их руки кажутся обжигающими. Я бы сказал, что все происходящее кошмарно, но тепло их тел единственное, что привлекает меня в сложившейся ситуации. Наверное, не такой уж и плохой вариант — потрахаться с ними. Тело согреется, а наркотик хотя бы немного, но ослабнет. Я послушно выгнулся под его ладонью, заискивающе поглядывая в глаза. Они сами хотят меня, даже соблазнять не приходится. Достаточно подстроиться и получить то, что мне нужно, при этом вот только вытерпев все побочные. — А еще я отлично сосу. Хочешь проверить? — голос получился не очень соблазнительным. Я осип и в середине слова «отлично» перешел на хриплый шепот. Ну, ладно, хрипотца тоже бывает сексуальна. Говорун удивленно хохотнул, поглаживая мою спину так, словно я какой-то кот. А вот руки молчуна я чувствую уже на внутренней стороне бедер. Этого, судя по всему, больше интересует мое тело, чем-то, что я живой и, помимо мышления, еще и даром речи обладаю. Его рука жестко зарылась в мои волосы, а пока я смотрел и беседовал с болтуном, он начал их обнюхивать. Своеобразная такая прелюдия, противная. Чувствую себя в компании двух зверей, а не людей. — А нам сказали, что ты агрессивный, — говоруну, помимо моего тела, была любопытна и беседа. Это не плохо, я люблю языком почесать, что, я думаю, поняли уже многие. К тому же, разве не дар осознанной речи разделяет ту самую границу между животными и людьми. Небольшую грань между инстинктами, разумом, образом жизни и эволюцией, мне сейчас кажется, что делит именно эта простая, но необузданная способность обличать свои мысли и чувства в речь, чтобы объяснить и передать их другому, не менее осознанному существу. Человек, как биологический вид, не более чем живой организм, определенного класса в лестнице эволюции. И единственное, что по-настоящему отличает его и возвышает над иными видами — дар мышления и речи. Но окажись так, что в мире существовал бы иной вид существ, способных развиваться с куда большей эффективностью, и человечество оказалось бы не более чем приматами в клетке совершенного иного вида зоопарка. Я в полубреду. Что за непонятная бессмыслица в моей голове? — Вруны, — усмехнулся я, чуть поведя плечами. Надо отвлекаться от этих странных навязчивых мыслей, которые вкрадчиво и настойчиво просачиваются в мой воспаленный разум, словно миллиарды необузданных, хрупких, но вертких червей-паразитов. — Я очень даже милый и послушный, — хотя если бы мне не требовался секс, чтобы согреться, то хрен бы был таким. — И удивительно спокойный, — а еще терпеливый. Руки молчуна уже щекотали мне кожу между ягодиц и уверенно лезли дальше. Еще немного и он начнет совать свои пальцы в мой зад. А я не вижу смысла даже думать о смазке или ее заменителе. Надо крепиться, это не самое худшее, что со мной еще сделают здесь. — Не в первый раз меня связывают, — отшутился я, облизнув губы и немного раздвигая ноги. Я не стану сопротивляться чего бы они ни решили со мной сотворить. Остается надеяться, что это смягчит мой приговор. Надеяться… пфф! Ну, и дребедень в голову лезет порой. Стоит просто пустить все на самотек и не заигрывать с ними слишком много. Еще не так все поймут и подумают, что я мазохист какой. Получу то, что требуется, и прикончу их, если смогу. Ну, или постараюсь это сделать. Чертов наркотик не даст мне теперь вырубиться, но это нормально. Главное, чтобы у меня не встал, хотя едва ли это может случиться. Даже с Саске у меня не проявилось реакции, а тут всего два мудака неумелых. А тем временем я чувствую, как наркотик начинает действовать. Запоздал он немного, проявлялся дольше, чем обычно, но все так же раздражающе. От рук мужчин меня бросило в жар, приятная дрожь скользнула вниз сквозь все тело. Отстой. Если у меня встанет сейчас, то в жизни себе этого не прощу. Сам себе обрезание сделаю, если тело так меня подставит, пусть оно сейчас и под действием наркотика. Пха. Сначала думаю о том, что точно не встанет. Теперь думаю о том, что с собой сделаю, если встанет. Что не так с этой наркотой? Мысли не спутаны, но в тоже время в голове один сплошной непроходимый лабиринт. — Но даже если ты хороший мальчик, нас очень настойчиво попросили быть с тобой пожестче, — кто бы сомневался. Я хмыкнул, закатывая глаза и постепенно теряясь в осознании верха и низа. Реальность перевернулась с ног на голову, справа налево, и поплыла яркими пестрыми красками, как мельтешат пиксели в сломанном телевизоре. Но самое главное, что мое тело начало согреваться. Еще немного и можно снова стараться накопить сил. На что я надеюсь? С чего я возомнил, что на курорте и могу просто расслабиться, чтобы потом найти в себе какие-то силы? Наруто, очнись, не будь тупым мудаком. Заставляй мозги работать, анализируй и помни, что выживание на первом месте. А для чего оно надо уже привилегия разбираться после. И не стоит позволять себе глупые слащавые мысли о том, что кто-то придет ко мне на помощь. Слащавые. Единственные действительно слащавые мысли, что я могу себе позволить, это воспоминания о Саске. Чувства к Саске. Необоснованная любовь и влюбленность. Хах, нет. Никакая не влюбленность. Не уверен в этой грани чувств, но когда инстинкт говорит вцепиться в одного человека и не отпускать до гробовой доски, то лучше прислушаться к его голосу. Помру я здесь или где-то еще лет через сорок, ничего в этом чувстве не изменится. Я тоже подумываю о том, что все переменчиво. Понимаю ваш скептицизм и сомнение. Но есть во мне то, что не даст мне сомневаться в своем выборе. Я его люблю. Вот и все. Идите нахер. Занавес.