Скользя по лезвию ножа

Часть II Глава 15 Теория времени. Мое время превратилось в то, чем оно и было всегда. Оно стало просто Временем, протекающим незаметно, но теперь осязаемо, словно озорной быстрый ручей из свободной и безумной горной реки. Все подвластны этой реке и ее неукротимой силе. Ее власти над рождением, жизнью и смертью. Ее дару в виде памяти и жалкой крошке передачи данных в нашей крови из поколения в поколение. Ее щедрости в виде песчинок исчезающих дней и ночей. И ее благословению в бесценных моментах феерических чувств, что способны пережить все живые и неживые существа в мире. В этой реке я тонул с самого рождения, и понимаю это я только сейчас. Я тратил время ни на что. Точно так же, как в этой темнице, я был заточен во внешнем мире и просто кидался из стороны в сторону, ища то, что не был способен найти. Я даже не знал, что именно искал, но только эта цель никогда не давала мне сдаться. Я жаждал многого, но никогда не задумывался о том, ради чего мне это нужно. Деньги, одежда, украшения, еда, место, чтобы спать; школа, чтобы развлекаться; Саске, чтобы просто проебать мимо себя важность мимолетного мгновения чувств. Я умудрился испортить все, что было вокруг меня, в частности и себя самого, из-за подсознательного поиска того, что эти вещи мне дать не могли. Я всегда. Всегда жаждал владеть самим собой. Знать себя. Понимать себя. И чем сильнее этого хотел, тем больше подавлял себя чередой ненужных событий. Не имея представления о том, чего именно хочу. Не принимая самого себя, я всегда делал вид, что все совсем наоборот и меня окружают сплошные глупцы. Ну, конечно, я по-прежнему не считаю, что люди такие уж умные существа, ведь глупости у нас кладутся лист на лист. Но, ладно, я признаю, что они хотя бы не совсем конченные тупицы, какими зачастую их являет мир. Я провел в этой клетке уже очень долгое время. Хаос в голове заполнился еще большим количеством непонятных и странных мыслей и образов. Когда я понял, что так все оставлять нельзя, то стало легче. Разбирать событие за событием превратилось в ежедневную тренировку разума, которая возвращала мне чувство реальности. Я могу заниматься этой медитацией когда мне угодно. Поскольку слов от меня не требуют, то и от мыслей ничто не отвлекает. Боль действительно стала привычной, а унижения и секс просто не вызывают никаких эмоций. Я понимаю этих ребят и то, чем они занимаются. Это просто работа, требование начальника, отчасти, конечно, и природный инстинкт к насилию. Их собственное желание ведь так они выпускают пар или каких-то своих демонов из подсознания. Впрочем, мне не важно. Я перестал тратить время на убийства. Переосмыслив некоторые вещи за прошедшие дни, или недели, меня перестала волновать такая вещь, как-то, что останется кто-то из них в живых или нет. Какая разница, если на их место все равно придет кто-то еще? Этот цикл нескончаем до тех пор, пока я не предприму какой-то более сильный и решительный шаг. Какой? Я пока не решил. И едва ли решу. Сейчас судьба идет сама по себе, а я вынужден лишь плыть по ее вольному течению. — У тебя уже есть план? Торчать здесь нудно. Я думал ты более смышленый и способен быстрее вытащить нас отсюда, — Курама оказался крайне болтливой галлюцинацией, но не скажу, что он меня раздражает. Его появление помогло мне очистить часть мыслей, что объясняется простым явлением. Он — отдышка моего подсознания. Когда оно было на пределе, то дало жизнь тому, кто был мне нужен больше всего, и таким образом спасло от окончательного безумия. А нужен мне был именно друг и собеседник. — Наруто, не игнорируй меня. Когда я был жив, ты уделял мне совсем мало внимания, я требую компенсации! Ко-м-пе-н-са-ци-и! — а еще он на редкость наглая скотинка, но я с этим ничего поделать не могу. Забравшись ко мне на плечи, он обогнул мою голову, призрачно ступая полупрозрачными красными лапками по коже. Я знаю, что ощущение его присутствия только галлюцинация, но все же чувствую щекотную мягкую поступь воображаемых лапок. — Я медитирую, — я медленно выдохнул, открывая глаза. Его шкура лежала на моих ногах, пока я сидел в позе лотоса. От шкуры тянулись тонкие дымчатые ленты алой энергии, из которой состояло все его тело. — О! Ты всегда медитируешь! Выбираться пора, а не тратить время на эти глупости! — еще он много ноет и просит меня действовать, чего я сделать не могу. Конечно, он это знает, потому и ноет. Он и при жизни никогда не любил замкнутые пространства, поэтому долго привыкал к тому, что я часто оставлял его в доме одного. Эти воспоминания теперь навевают мне только печаль. Тем не менее, сейчас он просто галлюцинация и чем ему не угодила темница сложно понять. Скорее всего, это лишь остатки моих воспоминаний, что воплотились в нем. — Перестань провоцировать меня на разговор только потому, что тебе самому скучно, — в последние дни он очень упорно мешает мне медитировать и заниматься самокопанием, но его назойливость почему-то не раздражает. — Ты сам себя провоцируешь на разговоры. Я только плод воображения, — елейным голосом напомнил он и спрыгнул на пол за мной, начав тереться своим призрачным тельцем о спину, и при этом вроде как ненавязчиво блуждая из стороны в сторону. Видимо, его это забавляет. — Раз так, то прекрати делать вид, что ничего не понимаешь, — я снова закрыл глаза, оставляя свободу мыслям и чувствам. Это все, что мне осталось на данный момент, чтобы совсем не свихнуться. Но Курама прав, я ржавею здесь. Днями и ночами сижу на одном месте, не считая того времени, когда меня «навещают». От безысходности и нехватки сил медитирую думая о всякой возвышенной хрени и, да, я действительно постепенно переосмысливаю свою жизнь и действия. Заниматься здесь чем-то более полезным возможности нет, только думать раз за разом об одном и том же. Сначала я думал о том, как во все это вляпался, потом о том, что сам в этом виноват, чуть позже мысли стали крутиться вокруг самоанализа и теперь все зависло на стадии самопознания. Что я сделал не так, с кем связался, каковы их мотивы и мои. Таким образом, я добрел до самых ранних своих воспоминаний из детства. SetI-2 странно влияет на память и восприятие реальности. Это вещество помогает мне вспомнить многие мелочи из действительно далекого прошлого, но взамен отбирает настоящее. Впрочем, сейчас я не чувствую жадности к времени, которое у меня и так отбирают. — Не важно, что понимаю я. Важно лишь то, что понимаешь ты, — и снова я в безысходности опустил плечи, открыв глаза. С ним невозможно нормально разговаривать, а договориться и подавно. — Ну, сколько можно строить из себя чеширского кота? Ты лис, а не энциклопедия загадок и афоризмов, — если он останется со мной до конца моей жизни, то точно сведет с ума раньше, чем любые психотропные вещества. А сейчас мне остается только собрать волю в кулак и радоваться хотя бы такому обществу в этой глупой темнице. — Плод воображения. Плод воображения, — довольно рассмеялся Курама, наворачивая вокруг меня круг за кругом и оставляя за собой красные туманные нити по всей камере. Под его гогот с потолка испуганно посыпались бабочки, словно издеваясь над моим и без того тухлым настроением. Кстати, бабочки тоже отчасти изменились, среди них появилось огромное разнообразие едких красок. Разумеется, я все так же без понятия, с чем это связано, но теперь вокруг меня какое-то радужно-туманное психоделическое месиво, а не камера пыток. Впрочем, одно от другого мало различимо. Куча порхающих бабочек самых ядовитых окрасок, скачущий ржущий лис из красного тумана, я голый в позе лотоса по центру этого безумия. И мысли заняты вопросами о смысле бытия. Первое, что сделаю, когда выберусь отсюда — выкурю первую в жизни сигарету. Но только качественную и дорогую. А еще лучше с марихуаной. Никогда не тянулся к подобной дряни, но сейчас прямо очень хочется взять это в рот и на максимум заполнить подыхающие легкие ядом. — Как я вас ненавижу, — тихо простонав, я устало завалился назад, улегшись избитой спиной на холодный камень пола. Бабочки расселись вокруг, а Курама лег на мое бедро рядом со своей шкурой. Я очень устал от этого места. Я знаю о нем уже все, но эта информация нужна безумцу, а не беглецу. Чем мне поможет знание количества кирпичей в этой комнате? Ее периметр в сантиметрах? Количество колец в моей цепи? Количество пленников по следам царапин от ногтей на полу? Где и сколько капель крови настолько въелись в камень, что уже не вымываются? И все в том же духе, а ведь эта информация до невозможности бесполезна. — Сдаешься? — шепнул Курама на ухо, стоя у меня на груди. И сам же рассмеялся на мой безразличный взгляд в его сторону. Он знает, что сдаваться я не намерен, но все равно продолжает спрашивать. Хотя мы оба знаем, что я на пределе своих физических возможностей. — Спи, Наруто, — он спрыгнул на пол и лег в районе моей макушки, положив передние лапы и морду на голову. — Тебе нужны силы к тому времени как к нам снова придут гости. Спи, — уж кому как не ему знать, когда именно я выматываюсь окончательно и приходит время отдыха. Не удивительно, что после его слов я очень быстро засыпаю. В большинстве своем мои сны перестали нести за собой непонятный подтекст, но спокойствия от них все так же мало. Я не хочу нагнетать обстановку или вносить в свою историю какие-то мистические нотки, но с этими снами я начинаю верить в перерождение души. Мне навязчиво снится жизнь, которой у меня - Наруто Узумаки, никогда не было. В совершенно другое время и в других обстоятельствах я часто переживаю события, которые не уверен, что смог бы просто нафантазировать в своем подсознании. Не такое богатое у меня воображение, как хотелось бы. В этих снах происходит много событий, в разные эпохи, на иных языках, с большим количеством людей с необычными именами. Множество языков и бессчетное количество имен! Я не шучу, при каждой попытке вспоминать их у меня начинает болеть голова. А еще я не думаю, что мне так уж надо делиться всеми этими бесполезными деталями и историями, которые видел и чувствовал. В этих долгих изнуряющих снах я многому учусь, и это тоже довольно-таки не сложно. Фрагменты сами запоминаются, а опыт накапливается и остается, словно я пережил все взаправду, в реальности. Впрочем, я уже говорил, что это ощущение непонятное, словно реальность в нереальности. И, конечно, самое тяжелое в этих снах — момент смерти. Каждая жизнь, каждое рождение переживаются по-новому, но момент смерти… Последние секунды неизбежны и они самые завораживающие. Помимо боли, страха и пустоты я переживаю долгие тяжелые секунды расщепления. Те самые секунды, когда после физической смерти сознание переходит в состояние комы для последующего перерождения. Такие чувства эфемерны и призрачны, их сложно уловить и тем более доступно описать, но я не я, если не сделаю это. Легкость, нежность, свобода. Я каждый раз чувствую страх только перед самой смертью, а не после нее. Это подобно ожиданию удара по спине: его не заметить пока не почувствуешь, но предвкушение обостряет ощущение. Конечно, в действительности все оказывается куда проще и страх обоснован лишь инстинктом выживания. В самой смерти нет ничего страшного или мучительного, пустые предрассудки. После смерти мысли растекаются, словно тягучая горячая карамель. Я быстро освобождаюсь от их груза, как и от тяжести воспоминаний очередной прожитой жизни. Не остается тревог и сомнений. И эти приятные чувства самые страшные на тот момент, когда я просыпаюсь. Во снах, эти самые чувства, словно манят к себе, и каждый раз завлекают принять их. Проще говоря, за мной приходит смерть и говорит, что пора топать с ней. Я против. Вот уж на что я никогда не соглашусь, так это сдаться и покончить с собой вот так. Нет, ну, может когда-нибудь я именно так с собой и поступлю, но уж точно только по собственному выбору, а не по решению моего свихнувшегося мозга. В целом все продолжало тянуться без особых изменений. Я медитировал в любое удобное время, мне по-прежнему кололи зеленую жижу под названием SetI-2, Курама все болтал и болтал, а бабочки радостно не отставали от общего концерта. Им определенно нравился Курама, поэтому на него они реагировали особенно позитивно и активно. Очень часто играли с ним в салки по камере, и тогда порой у меня начинала кружиться голова. От их круговоротов по тесному пространству каждый раз получаются маленькие цветные тайфуны. Кто знает, сколько еще это могло продолжаться, но для меня время растянулось на годы. Я переживал десятилетия в своих снах и всего мгновения в реальности, которой мне безбожно не хватало. И все свое сознательное время я тратил на воспоминания о своей настоящей жизни, просто чтобы не забыть ее. Иногда воспоминания путались с фантазией, но время от времени они возвращались в свое изначальное русло. Я делал все возможное, чтобы в себе не потерять самого себя. Это могло тянуться вечность, если бы в один явно не прекрасный день все снова не изменилось. Не сложно догадаться, что пришло время для третьего типа инъекции. К этому моменту мои волосы снова отрасли, именно по длине я и судил примерное течение времени за пределами этой камеры. Конечно, сложно сказать точный промежуток недель и уж тем более дней, но мне кажется, что прошло немногим больше двух месяцев. Теперь мне семнадцать лет, но едва ли это что-то меняет. — Я долго ждал этой встречи, маленький лис, — меня лично встречал сам Орочимару. Несусветная честь, я так польщен! Невообразимо рад его видеть. Как дела, старый друг? Это был сарказм, если кто не понял. Меня впервые полностью сняли с тех металлических оков, когда вывели из камеры. Немного жаль, что для меня это не сыграло никакой роли. Сил на сопротивление и уж тем более на побег не было и в помине. Меня почти на руках дотащили до умывален, выдраили в хлорке под мощным напором горячей воды и уложили на холодную пустую медицинскую каталку. Под конец зафиксировали кожаными ремнями по всему периметру тела и повезли по коридорам в самую далекую из всех комнат. В лифт. Ну, серьезно, лифта я здесь точно не ожидал, как и другого более засекреченного нижнего уровня с лабораторией для опытов над людьми. Я помню лестницу с другой стороны, когда меня только сюда привезли, но никак не думал о еще более засекреченных помещениях в этой клоаке. И ничего удивительного, что в этом всем замешан Змей. Он не смог бы устоять перед таким соблазном, как свобода действий в своих творческих замыслах. А творчество его никогда не было законным и уж точно гуманным. В широком зале, освещенном исключительно смуглыми лампами, располагались капсулы из прочного кристаллического стекла. Они крепились к полу на подставках из металла, сверху гладкий купол, скорее всего тоже металлический, но так с ходу разобрать сложно. Некоторые капсулы были наполнены только прозрачно-голубоватой жидкостью и в ней зависли провода, тянущиеся из дна этих стеклянных контейнеров. В других капсулах, с жидкостью блекло-зеленого цвета, находились люди, а к их телам подсоединялись эти самые провода. Дальше зал перекрывали шторы из разрезанной матовой клеенки белого цвета, через которую меня и прокатили в саму лабораторию, оснащенную современной техникой и двумя учеными. Конечно, главный ученый тут Орочимару, ну, а Кабуто точно его клон, всюду следующий по пятам и повторяющий за ним все вплоть до образа мышления. И вот, наклонив мое ложе так, чтобы поднять верхнюю часть тела, охрана ушла, оставив меня на растерзание злым гениям. Мне-то уже почти все равно. Я знал, что в любом случае дойду до последнего уровня этой игры с «демонами», но это не значит, что я был рад тому, что сейчас здесь происходит. А вот Змей был рад. Он даже не пытался скрыть своего восторга от нашей встречи, сразу взявшись ощупывать своими холодными пальцами мои скулы, челюсть и шею. Травмы видать ищет. — Бледно выглядишь, Наруто, но ты жив и тебе есть чем гордиться, — воодушевленно сообщил он, улыбаясь и отходя от меня к своему рабочему столу. Как все оптимистично…в словах не передать. — Кабуто, подготовь девятую камеру. Я понятия не имел, что он прибудет в таком хорошем состоянии, — он серьезно? Разве я выгляжу так, словно нахожусь в хорошем состоянии? А глюки уже не считаются? Тут бабочки скоро осваиваться начнут для дальнейшего размножения, и это притом, что я понятия не имею, как они размножаются, — и меня все еще готовят к новым мучениям. Осталось ведь уже только добить, а он пышет оптимизмом так, словно я только что с прогулки вернулся. И мне не нравится, что Курамы со мной нет. По какой-то причине эта галлюцинация неотрывно связана со шкурой моего лиса. Нет шкуры — нет болтливого лиса. Казалось бы, что это хорошо, но не так все просто. Без него я чувствую себя неспокойно и это определенно бросает тень на мою сосредоточенность и готовность к новым подвигам, к которым я и без того не готов. — Хэй, Змей, — ненавижу о чем-то просить или, того хуже, быть в долгу, но терять Кураму из виду я не хочу больше, чем думать о гордости и имидже, который уже разрушен самым мерзким образом. Пускай лис уже мертв, но я не прощу себе, если снова его брошу. — В той камере осталась лисья шкура. Достанешь для меня? — Орочимару вопросительно изогнул бровь, подойдя ко мне и положив два шприца с прозрачной жидкостью на небольшую тележку из медицинской стали, стоявшую совсем неподалеку от моей кушетки. По какой-то причине он не стал задавать лишних вопросов касательно моей просьбы, вместо этого почти сразу повернулся к Кабуто и сказал ему разобраться с этим, после чего блондин ушел, оставив нас наедине. — И никаких вопросов? — изогнул я брови, наблюдая его продолжение ходьбы по лаборатории и сборы мелких вещей. Вот уж не верю, что Змею что-то не интересно. Он же, как ребенок, который изучает все подряд и всегда не стесняясь задавать даже самые каверзные вопросы. — В этом нет нужды, — взяв бритву, он повернул мою голову в противоположную от него сторону и раздвинул пальцами влажные волосы недалеко от затылка. — У тебя отек в затылочной области, это и мешает зрению. Не дергайся, я его удалю, — сбрив небольшой участок волос, он взял скальпель и сделал небольшой надрез. Я его почувствовал на уровне укуса крупного насекомого. Не так уж и больно после всего, что со мной делали. А касательно зрения он, наверное, узнал от Кабуто еще тогда. — Кабуто должен был передать, что я на твоей стороне. У нас с Кушиной напряженные отношения, но она надежнее Учих, — он промокнул бинтом потекшую по моей шее кровь с гноем и сукровицей, и, взяв пинцет, что-то вытащил из раны. — Хм, надо же, — Орочимару усмехнулся, показывая мне осколок почерневшего ногтя. Действительно, надо же такое в моей голове откопать. Он, наверное, еще и сгнивший уже. Сколько же заразы я успел заработать от этой малявки? — Что-то ты подобрел с нашей последней встречи, — и это точно. Ни язвительных замечаний, ни едких разговоров. Со мной-то все ясно, я не в форме, чтобы придумывать новые гадости и подколы, но он мог бы и поддержать атмосферу. — Это благосклонность, Наруто, а не доброта. Я очень заинтересован в тебе, — он усмехнулся, как всегда по-змеиному облизывая меня своим взглядом с ног до головы. — Если ты выживешь после SetA-3, то определенно станешь одним из лучших моих экспериментов, — вот уж радость. Всегда мечтал стать чьим-то подопытным кроликом. Вот даже во снах об этом грезил каждую ночь. Я фыркнул, пока он продолжал латать мое тело и лечить раны. Потом капельницу поставил и сделал анализ крови. Что-то еще шаманил на приборах, но я не успел уловить смысла того, что видел. Голова все так же болит, а он подлечивает меня, чтобы потом угробить окончательно. — Меня тоже засунешь в одну из тех капсул? — но мне все так же любопытно, что будет со мной происходить в дальнейшем. А самое главное, смогу ли я вырваться из всего этого хаоса. Я говорю не только о том, чтобы выжить, но и о том, что будет после того, как я выживу. — Капсул? — закончив накладывать шов на очередной ране на бедре, Орочимару стер остатки крови с моей кожи и подошел к раковине, дабы вымыть свои руки. — А, ты говоришь об инкубаторах. Нет, такая участь тебя не ждет. Туда я помещаю тех, кто слаб и не смог справиться с SetI-2. Ты к их числу не относишься, — о, так я все же особенный. Лестно, лестно, моя сила воли все еще продолжает спасать мне жизнь, так же, как и моя физическая подготовка, которой снабдил меня Пейн. Спасибо ему и моей матери с отцом за их причудливые гены. — И сколько времени уйдет на этот раз? — еще два месяца и будет уже полгода, как я не видел неба. Жуть. Ни за что на свете не смирюсь, если однажды попаду в реальную тюрьму. Я из нее либо сбегу, либо покончу с собой. Не стану я больше в клетках себя изводить попыткой выжить. — Если все пойдет по таким же показателям, как за прошедшие пять месяцев, то тебя ждет всего одна неделя на последнем кругу ада, но не более того. Инъекция всего одна, но она самая агрессивная. Все, что было до этого, лишь подготовка твоего разума и тела к SetA-3, — кажется, он по уши влюблен в свое творение. Сдерживает себя немного в рассказе, но точно готов потратить время на рассказ о нем. Setan abang — красный или алый демон. Язык — яванский, теперь-то я его узнаю, хотя хрен знает, зачем и как вообще когда-то с ним ознакомился. — Ну, давай, удиви, — я хмыкнул, почувствовав, как по ногам поползли белые маленькие змеи. Да здравствуют новые галлюцинации. Почему-то подобная новинка связана исключительно с Орочимару. И они жутко щекочутся, даже сдерживаться от судорог сложно. А может это и есть судороги, которые мерещатся мне змеями. — Не все сразу, маленький лис. Твое любопытство завело тебя очень далеко, не говоря уже о нажитых врагах. И я говорю вовсе не об Итачи или Саске, а о тех, кто будет постарше этих мальчишек, — он вернул мое ложе в горизонтальное положение, улыбнувшись моему любопытству, а дальше покатил в сторону отдельной от зала и лаборатории комнаты. В комнате, обитой металлическими пластинами от пола до потолка, располагалась еще одна «комната», но из толстого поставленного в несколько листов стекла. Значит, моя новая камера, ну, или скорее аквариум, теперь будет таким. Из хомячка я превратился в рыбку? Какая-то деградация. Но, так взглянуть, мне и препарат-то еще не ввели даже. — Брось, если я выживу, то все равно узнаю, а если умру, то и смысла нет продолжать таить секреты, — к моему небольшому удивлению Орочимару расстегнул сковывающие меня ремни, оставив свободно лежать на каталке, но все так же с капельницей, подсоединенной к руке. — Да и что уже толку секретничать? Я наполовину шизофреник, — скептически добавил я, напоминая об этом самому себе, нежели разговаривая лично с ним. Мне определенно не хватает комментариев Курамы со стороны. Он дополнял мою нынешнюю неразговорчивость. — Не соглашусь с тобой, маленький лис, — Змей встал в изголовье каталки и, взяв мою голову в свои руки, навис надо мной вверх тормашками, рассматривая мои глаза. «Маленький лис», «Змей» — зверинец у нас тут собрался. Осталось только Кабуто придумать прозвище Песик! Точно-точно, он же так верно виляет хвостом только перед Орочимару, значит, он самый кто ни наесть пес. — Больной шизофренией человек никогда не признается, что он болен, — он прищурился, как всегда в своем жутком, но хитром стиле. — Но я часто забываю, что речь идет о тебе, а не об обычном человеке. Кабуто, ты задержался, — Орочимару отошел от меня, направившись к выходу из камеры и совершенно не боясь, что я могу напасть со спины или использовать подручные средства для побега. Что ж, сейчас он отлично знает, как я намерен поступать дальше, потому и не опасается, оставляя меня просто так. Видимо, так получается, что на данный момент мы больше друзья, чем враги. — Ее чуть не утилизировали, пришлось подниматься наверх, — Кабуто поправил свои круглые и совершенно не подходящие его стилю старомодные очки, одновременно с этим жестом протягивая шкуру Курамы Змею. Туманный лис уже во всю прыть своих воображаемых лап скакал галопом по металлическому полу средь бабочек прямиком ко мне. Только сейчас я обратил внимание, что ни одна бабочка не спешит оказаться рядом со мной в стеклянной коробке. Наоборот, они пугливо обсыпались по полу и по стенам внешней комнаты, не подлетая к моей камере ближе, чем на сантиметров двадцать или тридцать. Курама последовал их примеру и остановился перед стеклом, словно перед непреодолимой преградой. — Здесь что-то не так, — озвучил лис только что мелькнувшую в моей голове мысль. — С этим стеклом, — он прищурился, пройдя влево вдоль стеклянной стены. Я тоже прищурился и тогда стекло на мгновение словно исказилось, или пошатнулось…не могу описать то, что увидел, но скорее всего это намек на то, что в состав этого стекла входит что-то еще. Возможно какие-то нано технологии, может что-то вроде магнитного энергетического поля или просто электронной сетки, толком не понять. — Не думал, что ты столь сентиментален, — Орочимару глянул на меня с насмешкой, пока я пытался сесть, медленно спуская ноги на пол, а руками ненадежно опираясь на койку. — Хотя ты же ребенок, — Кабуто принес стул и поставил его во внешней комнате, оставив шкуру лежать сверху. Призрачный Курама поспешил усесться на этот же стул, не зная, куда еще податься, если не может попасть ко мне. Не думаю, что его удерживает какое-то поле в этом стекле, он ведь плод воображения, а не существо из реальной энергии. Вся причина кроется только в моем подсознании и не более того. — Ты тоже это чувствуешь? — Курама напряженно вслушивался в окружающую обстановку и от того его уши все время пребывали в движении. Его напряжение — мое напряжение, но вместо того, чтобы трепать нервы именно мне, инстинкт пробивался через лиса, который давал мне советы и комментарии. — Напряжение, словно все, что было раньше только цветочки. Как перед смертью, — у Курамы шерсть встала дыбом, а глаза сверкнули особо ярко алым пламенем. Он злился от нагнетающей атмосферы, а я оставался спокоен в своем стеклянном ящике. Хотел бы я сказать ему успокоиться, но лучше буду пока помалкивать и не выдавать того, что с глюками уже разговариваю по полной программе. — И что дальше? Оставишь меня здесь отдыхать? — вот уж точно сомневаюсь, что он так поступит. — Конечно, нет. Отдых слишком большая роскошь, Наруто, — Кабуто передал Орочимару в руку шприц, от которого красная едкая дымка лучилась через край. Курама зарычал, напрягая меня своим поведением. Но я его понимаю. Сам опасаюсь за свою шкуру. Дальше Кабуто одел меня в смирительную рубашку с особым усиленным креплением из ремней и цепей. Я не стал сопротивляться. Едва ли это нужно для того, чтобы обезвредить меня. Максимум, что я сейчас мог бы сделать, это ширнуть кого-нибудь из них иглой в глаз, а вот на побег сил точно не хватит. — Это для твоей безопасности, — пояснил Орочимару, заходя ко мне, когда Кабуто уже пошел увозить каталку и капельницу. К этому моменту я сидел на полу, опираясь спиной на стекло, чтобы не упасть куда-нибудь, и вытянув ноги вперед. — Вот эта инъекция, — он показал мне небольшой, но полный красной жидкости шприц, при этом великодушно опустившись на одно колено, чтобы быть ближе, — уже не смесь препаратов, — говорил и смотрел он на меня серьезно, но змеиная улыбка не сходила с его бледных губ. Ему точно загар не помешает. Может у него аллергия на солнце? Хотя едва ли, он же специалист по всяким препаратам, не ему жаловаться на неизлечимые болезни. — Передумал? — ему позволительно менять свои решения, когда вздумается. В этом мы похожи. Но я не ерничал, когда говорил, что нет смысла скрывать от меня информацию. Я в любом случае знаю слишком мало, чтобы мои знания кому-то навредили или пригодились. — Переосмыслил, — ох, а просто признаться, что именно передумал нельзя? Ох, уж эта гордыня старческая. На его ответ я лишь закатил глаза и фыркнул. Кстати, зрение на правый глаз действительно начало возвращаться. — Не хочешь слушать? — изогнул он бровь, словно бы готовый передумать. Снова. Мерзкая творческая личность с огромными страусами в голове вместо тараканов. О, нет, он же змей! О каких таких страусах я говорю? Что вы, что вы, у него в голове гадюки и питоны. Длинные такие и все в одном запутанном пучке шлака безумных идей. — Нет, нет. Я готов внимать и запоминать, о гениальнейшее перерождение Виктора Франкенштейна, — вздохнул я, в очередной раз играя с ним в эти глупые пафосные слова. — Мальчишка, — снисходительно фыркнул Змей, и уходить не стал. Сейчас он прямо в очень хорошем настроении. Мы болтаем, как пара старых друзей. Ну и фарс же здесь происходит прямо сейчас. — Setan abang — это вирус. Хотя «вирус», будет очень мягким описанием. Это модифицированный, мутагенный вирус, который максимально подстроен под ДНК и структуру человеческой клетки. Но даже максимально подстроенный, он все равно остался летальным для пациентов без специальной подготовки, которую ты, Наруто, успешно прошел, — он оно как все заплетено. Намудрил, старик, со своими опытами. — И кем я стану, если выживу? — а знаете, что самое забавное? Мне становится интересно, как я смогу справиться с этим вирусом. Конечно, если справлюсь. В любом случае, у меня чувство, что эта игра стоит свеч, хотя умный человек на моем месте испугался бы и молил о пощаде. — Чем тебя все это забавляет?! — возмущенно зарычал Курама за стенкой. Паникер — это про него. — Большим, — загадочно усмехнулся Орочимару, делая особое ударение на первый слог. Чужие мучения его забавляют намного больше, чем наркомана его собственные галлюцинации при ловле кайфа от очередной дозы. — Намного большим, чем есть сейчас, — и вот зачем такими кодами разговаривать? Я лишь вздохнул на его «загадочность» не видя смысла в дальнейших расспросах. Я уже изменился психологически, поэтому самое оно изменять меня и физически. Почему бы и нет? Но очень сомневаюсь, что стану каким-нибудь супер героем, как в глупых комиксах. Как вообще в этих историях так получается, что способности попадают в руки либо злодея, либо добряка, готового отдать жизнь за неизвестных ему людей? Бред, не иначе. Все люди слишком разные и судьба далеко не крестная фея с волшебной палочкой, которая решает, что тому она даст силу, а тому нет. Можно рассматривать несколько вариантов разных героев из комиксов, но в целом они все схожи: они выбирают хорошую сторону. Почему? Вариантов ответа много, есть даже такие, где их принуждают помогать, но в итоге ведь они сами остаются на хорошей стороне. Можно ли это считать промывкой мозгов героя или навязывание читателю гуманного мышления для подчинения социальной морали, которую один человек ставит другому? Истории героев преподносят людям, как драму. Всегда есть драма иначе не будет интереса, но кто сказал, что у реального героя была бы вся эта драма? Или с чего автор и читатель взяли, что они могут передать и понять истинные чувства такого героя? Раскрыть, вывернуть их душу наизнанку, при этом ловко удалив из внимания зрителя одну из самых важных деталей этого персонажа — его каноную личность. Ту, что есть в самом начале истории, но куда-то исчезнувшую позже, чтобы только удовлетворить читателя или выполнить каприз автора и его редактора. Я слишком много об этом думаю. Сдались мне эти герои и их интерпретация. Кажется, я все же очень нервничаю. — И никакого последнего обеда? — не хочу это признавать, но, кажется, я инстинктивно оттягиваю момент «Икс». — Тебе лучше ничего не есть, — Змей хмыкнул, доставая из кармана своего белого халата кожаные наручники и кляп. Наручники он затянул на моих лодыжках, а кляп…ну, тут все ясно. Я не сопротивляюсь, а он и не ждет, что я воспротивлюсь. — Это всё меры безопасности только для тебя. Никто не знает, как повлияет SetA-3 на живой организм. Все подопытные никогда не выживали…скорее, не доживали до третьей стадии. Есть вероятность повышенной агрессии и самоистязания. Будет грустно, если ты убьешь сам себя, — он затянул ремни и перепроверил смирительную рубашку на всякий случай. Только после этого взял в руки шприц, снял колпачок с короткой иглы и медленно ввел ее мне в вену на шее, там, где толпились синяки и царапины из разных временных отрезков тех бесконечных месяцев истязаний моего тела. Черт, я не спросил, что будет, если все пройдет успешно. Меня отпустят? Или будут ставить эксперименты? Останусь ли я в здравом уме и памяти? Хотя с памятью уже косяк явный. Смогу я снова увидеть небо и делать, что мне вздумается? И не узнал про маму. И как к этому отнесся Итачи. Сколько всего я упустил, а теперь уже кляп во рту. Вот дурак. — О, забыл совсем сказать, — алая жидкость медленно начала втекать в мою кровь, обжигая изнутри с первых капель так, словно в меня вползали ядовитые колючие муравьи из раскаленного железа. Жутко больно и даже думать уже не хочется, что это только начало. — Если справишься, то я тебя быстро вытащу отсюда. Не хочу оставлять тебя Итачи, для него ты умрешь в любом случае, так что используй этот шанс. Ну, если выживешь. И передай привет Саске. Мальчишка согласился сотрудничать с тобой и даже хотел лично помочь тебе выбраться отсюда, — голос Орочимару медленно таял в моей голове, хотя смысл слов еще улавливается. Но слух рассеивается, впрочем, как и зрение. Голова пошла кругом, но не только от боли. Само вещество, добравшись до сердца, чуть его не угробило с первых же мгновений. Оно так медленно и неровно забилось, что боль начала пульсировать в моих висках его ритмом. Мысли начали путаться очень быстро, не давая мне пока отключиться. А возможно в этом смысл и я не смогу вообще отключиться. Вскоре свело судорогой ноги, а дыхание сперло от мышечных спазмов. В этот раз концентрация не поможет мне спастись. Ни медитация, ни воспоминания не помогут. Вся надежда только на иммунитет и силу моего организма. Ох, да и к слову, причем здесь Саске? Он ведь младший брат Итачи, но, насколько я знаю, не причастен к делам. С чего бы ему идти на какую-то сделку со мной? Да и откуда он вообще узнал обо мне? Ох, как болит голова от мыслей…