Скользя по лезвию ножа

Часть II Глава 17.1 Теория перемен. *** POV Наруто *** Доедая нарезанные в чашу кусочки фруктов с молоком, я уже минут пять с тех пор как начался фейерверк, любовался этими разноцветными искрами так сильно похожими на цветы в поле из ночного звездного неба. На открытом балконе, опираясь рукой и грудью на белую деревянную ограду, сидя на длинном мягком пуфике зеленого цвета и подложив под себя ногу, я наслаждался свежестью прохладного ночного воздуха. Чувствую себя живым впервые за долгое время. Возможно, даже впервые за всю свою жизнь. Раньше я даже не подозревал, что жизнь это так просто, и большего чем моменты «сейчас» и «сегодня» искать не надо. Из города доносятся звуки музыки, голоса и смех людей, мелькает свет гирлянд и иногда в небо поднимаются летающие фонарики с лентами. Там идет какой-то праздник, люди радуются и веселятся так, словно весь мир сошел с ума на эту ночь. Наш отель расположен на возвышенности вдали от этих улиц, но вид из окна представляет город, как на картине в галерее. И от этого вида мной овладевает чувство романтики и спокойствия. Не помню, чтобы я был так умиротворен когда-либо раньше. Мне всегда что-то мешало увидеть те пейзажи, что я пересекал в своих путешествиях. Я помню почти все, что со мной было. Ну, по-прежнему, кроме тех двух месяцев под SetBi-1, а в остальном память сохранилась. Даже недели, проведенные в подвале нашего с мамой особняка, пока сознание оставалось в бреду и в тумане, смутными обрывками, но вспоминаются. Не все, конечно, но вспоминается. Чувства быстро пришли в норму, стабилизировались. Мои демоны успокоились и вернулись в свои vip-комнаты запрятанные где-то в подкорках разума. Они насытились мной, а я в полной мере привык к ним. Достигнув баланса и согласия, мы пришли к выводу, что самопознание было нам всем необходимо для дальнейшего существования. Я рад, что выпутался из того бесконечного кошмара заключения, но смешно то, что все это действительно помогло мне во многом. Конечно, мне еще не довелось наглядно проверить, насколько я изменился, но не думаю, что это заставит себя ждать. Там во мне многое переломилось, хотя безумие осталось, наверное, таким же, как и раньше, если только не хуже. И мне сложно понять, в чем же именно я безумен, а в чем нормален. Нормальность столь растяжимое понятие, что в голове не укладываются его истинные критерии. Кажется, правду говорят о том, что безумный, никогда не поймет, что он безумен. Впрочем, это точно так же, как и дураку не узнать, что он дурак. Одно от другого недалеко ушло. Но это все уже не важно, ведь самое главное, что я снова могу дышать свежим ветром и смотреть в небо. Не знаю даже, как описать всю безграничность радости от этой свободы. Я в самом прямом смысле слова чувствую себя вернувшимся с того света. — Ты серьезно ничего не помнишь? Звучит, как бред, — Карин, не переставая хмуриться и зажиматься от меня и моего взгляда, принесла травяной чай. Отдав чашку, она оперлась бедром на ограду и в защитном инстинкте перекрестила руки на груди, смотря куда угодно кроме, как на меня. За последние сутки мне часто задают именно этот вопрос все кому не лень, но ответ у меня только один: «Нет». Я не намерен делиться с ними этими воспоминаниями. В этом нет необходимости. Маме, Карин, Пейну, а остальным и подавно не стоит знать, что со мной было. И что со мной стало. Думаю, я буду хранить от них теперь еще больше секретов, чем раньше. Мне не хочется оказаться в очередном заключении, только на этот раз в психушке. — Видимо с этим ничего не поделать, — Карин прикусила губу, опустив взгляд на свои ноги. Не могу сказать, что эти допросы мне не надоели, но сохранять терпение стало на удивление просто. — Но ты точно не помнишь, как выбрался из дома? Там ведь все горело, а ты вышел в сознании, как ни в чем небывало, — и она все равно не теряет надежды разузнать правду. Все подозревают, что я вру, но никто ничего изменить не может. — Нет, — я отпил немного чая, опираясь лопаткой на ограду и стараясь не смущать ее своим вниманием. Ей неловко в моей компании, не могу только понять по какой причине. — Я уже говорил, что помню только, как иду к вам всем и не понимаю, почему вы все на меня пялитесь, как на зомби, — ложь, меня привели в чувства воспоминания из детства навеянные пожаром. Да, то самое воспоминание о дне, когда у меня в мозгу что-то переклинило после резни в нашем старом доме. Эх, были же деньки. — Да… — но этот ответ ее точно не устраивает. — Но как же ты выбрался? Саске сказал, что там все было в огне, а ты вышел без единого ожога…даже без царапин! А до этого был связан, — она взглянула на меня, но тут же одернула себя, отводя виноватый взгляд и кусая изнутри нижнюю губу. — И ядовитый газ тоже… — пробормотала она, бессмысленно ища ответы. — Не знаю, — тоже ложь, но в этом случае мне сложно объяснить случившееся. Веревки не казались силками, они порвались, а я их сбросил и пошел. Мне не мешал дышать ядовитый дым, не вызвал каких-либо эмоций огонь. Я лишь прошел через него так быстро, как смог и потому он не успел опалить. Для меня все происходило так, как должно быть, но я не думаю, что это нормально. Позже предстоит обследоваться у Орочимару, но пока не буду ничего никому рассказывать. К тому же галлюцинации никуда не пропали став неким бонусом за что-то, что я вытащил с собой в себе из тех катакомб. — Карин, в чем дело? Ты не смотришь на меня, — ждать пока она сама там на что-то решится мне искренне впадлу, проще самому добиться ответа, как и раньше. Вокруг неё мельтешат зигзагами беспокойные нити зелёной ауры. Не знаю, почему у неё они именно зелёные, но за прошедший день обратил внимание, что у многих они именно такие. Чаще встречаются только золотая и жёлтая, потом оранжевая, голубая, серая, коричневая; другие цвета реже. Например, маму обвивают шелковые красные нити, Дейдару фиолетовые — резкие и спутанные в узлы, Хинату бежевые, очень тонкие, но упругие и волнообразные, а Саске… — Я не знаю, как мне смотреть на тебя, — она заговорила спустя долгую паузу, наверное, потратив это время на то, чтобы собраться с мыслями и, возможно, решимостью. — Просто скажи, как есть. Здесь нет людей, перед которыми надо выебываться и беспокоиться о чувствах, — это действительно так, но еще просто поможет ей быстрее ответить, а не стоять на месте и виновато мяться, словно подросток перед родителями. — Почему ты вечно такой?! — она вспылила, сжав ладони в кулаки и возмущенно взглянув на меня. В глазах отчетливо читалась обида, значит, чувства тут задеты у нее, а не расчет на меня. — Я же беспокоюсь за тебя, а ты… — Мы не дети, Карин. И мы семья. Неординарная семья, так чего ты ждешь? — я заговорил с ней напрямую, и она поумерила свой пыл, понимая, что я имею в виду. Она беспокоится о моих чувствах, но забывает, что меня сложно задеть или обидеть пустыми словами и незначительными поступками. Да и значительными тоже. — Я не была уверена, что ты выкарабкаешься, — так вот в чем причина ее виноватого взгляда. Вот, дура, нашла, о чем думать. — Честно, я даже уже думала о том, каким методом тебя будет гуманнее убить, чтобы не мучился. И Кушину не мучил, — замечательный ход мыслей. Мне нравится, я даже рассмеялся на ее откровения. Карин, правда, не оценила, покраснев и хмуро смотря на меня так нетактичного ржущего в самом начале ее исповеди. — Забудь, я бы о тебе в таком состоянии даже заботиться не стал. Сразу пристрелил бы, — не уверен, что было бы именно так, но все возможно, а я действую по обстоятельствам. Она сначала возмутилась, а потом расслабилась и, улыбнувшись, пихнула кулаком в плечо. — Скотина ты потому что, — в ее голосе я услышал облегчение, и зеленые нити ауры уменьшили скорость своего движения вокруг ее оси, превратившись из мини-торнадо в круговую гавань. Ей стало спокойнее. Ну, и прекрасно, а у меня еще половина чаши чая не выпита и фрукты недоедены. Идеально. Дверь тихо хлопнула, закрываясь и оповещая о том, что кто-то вошел в мой гостиничный номер. Уверенный, негромкий и размеренный шаг в тихо шлепающих о пятки сандалиях направился к нам. По звуку шагов — это Саске. За весь день он один так и не подошел ко мне, и не заговорил, а я не спешил о нем расспрашивать. Карин притихла, взглянув на Учиху вставшего негнущимся прямым изваянием посреди комнаты и более не делающего ни единого шага вперед. Я взглянул на него лишь исподлобья, отпивая чай торопливее, чем следовало бы. Сомневаюсь, что мне дадут теперь допить его в спокойствии упущенного момента гармонии чувств, поэтому стоит поторопиться. Все же он вкусный именно пока горячий. — Оставь нас, — судя по тому, как внешне подобралась Карин, уходить она не спешила готовая спорить и отстаивать свое место в углу рядом со мной. А я вот вовсе не горю желанием продолжать беседу с ней. Я соскучился по Саске, и остаться с ним наедине, кажется, большой привилегией. Карин нахмурилась, посмотрев на меня с сомнением и красноречивым нежеланием уходить, но вслух оспаривать мое желание почему-то не спешила. — Я никуда не денусь, встретимся утром, — поставив чашку с так и не допитым чаем на край ограды, я неохотно поднялся на ноги и опустил тарелку с остатками фруктов и молока на пол. Что ж, им суждено прокиснуть. — Ты уверен? — в ее голосе я слышу неоправданное беспокойство. Лишнее в данной ситуации. — Он, конечно… — Иди, — для большего эффекта я взглянул на нее жестко, с холодом, а в тон голоса добавил непреклонность, с которой бесполезно спорить. Этого достаточно, чтобы подавить глупый женский фарс из напрасного беспокойства. Она обиделась, но главное, что спорить не стала. Посмотрела на Саске озлобленно, когда проходила мимо него к выходу из комнаты, а вот он и ухом не повел в ее сторону. Я проводил Карин, держась от нее на расстоянии пары шагов, чтобы после запереть дверь. А перед всем этим передвижением прикрыл и балконные двери, а там уж и занавески. За моими движениями Саске следил внимательно, словно ожидая подвоха или атаки. Понимаю его, и он чертовски прав, что так опасается и дергается в моем присутствии. Он именно тот человек, который всегда будет под прицелом моих непредсказуемых порывов. Я не могу избавиться от холодного послевкусия о том, как в тех камерах под препаратами из моей головы выбили воспоминания даже об этом парне. Отчасти меня это гложет, потому что те воспоминания я точно терять не хотел, это произошло не по моей воле, что подбешивает. Меня не так сильно напрягало отсутствие свободы и присутствие пыток, как-то, что у меня отняли мою полноценную собственность. Конечно, я обозлился. В итоге память вернулась, но мне никогда не перестанет казаться, что только отчасти. Это немного раздражает и все, что остается теперь, это ждать собственной реабилитации. Память в любом случае восстановится рано или поздно, только вот в этих воспоминаниях куча того, что я бы предпочел забыть. А вот в этих самых неприятностях запутались ниточки уже нужных воспоминаний, которые неразделимы между моими будущими муками и уже пережитыми приятными моментами. Бардак в голове такой, что, будь у меня психиатр, то я бы ему успокоительное в травяной чай подмешивал перед сеансом, чтобы бедняга не вздернулся. Я только что придумал себе воображаемого психиатра и пожалел его? Точно свихиваюсь постепенно. Надо возвращаться в предыдущее русло философии на тему своей треклятой и любимой жизни… И за последние полгода я умудрился не сберечь столько, сколько едва ли когда-либо осознавал, что у меня оно вообще было. С этими сумбурными, прыгающими с моста на цирковой канат мыслями я подошел к Саске сбоку, сразу нагло нарушая его личное пространство. Но остановился в паре сантиметров от тела, пока не прикасаясь, чтобы не спровоцировать очередной скандал. Учиха ведь такой чувствительный, пусть и кажется совершенно иным. Он успел насторожиться, пока просто наблюдал за мной, и в его глазах я вижу себя уличной собакой, которая готова покусать даже того, кто ее кормит. — Тебе есть, что мне сказать? — поинтересовался я обманчиво спокойным голосом, давая ему шанс на слово пока это еще возможно. Это не то, что я назвал бы простым нежеланием грубо с ним говорить, но не уверен, что вообще смог бы так сделать сейчас. Совершенно не тот настрой. По его лицу вижу, что он совсем не ожидал столь мирного начала нашего странного разговора. Тональность спокойная, но словно скрывающая какую-то неуловимую тайну, интригу. Нет ничего страшнее любопытства, именно оно способно поймать в ловушку даже самого умного и прагматичного человека. Впрочем, проблема Учихи не в уме, а в плутовстве. У него этого качества просто нет, именно поэтому он легко пошел у меня на поводу и его спина расслабилась. Так странно, что я не замечал этого раньше. Вот эту его капитуляцию, которую он незаметно проворачивает передо мной уже в который раз. Или нет, не стоит мне обманываться, ища желаемое в действительном. Раньше я так с ним никогда не разговаривал. Все, что я делал, так это хотел обладать им, причем грубо и не давая шанса осознать происходящее вокруг. Я только насиловал и брал, поэтому он так истощался от любого контакта со мной. И даже от зрительного. Не правильно я пытался подчинить его себе. Подобным насилием ничего путного не добиться, особенно если дело уже дошло до таких чувств, как пресловутая любовь. Никогда, наверное, не смогу отзываться о ней с положительной точки зрения. До сих пор это слово отзывается в моем подсознании с какой-то червоточиной, словно оно означает вовсе не сильные чувства, а яд для травли того, что внутри нас. И не то, что бы важного, но определенно нужного. Не уверен только, что нужного именно мне, но его присутствие, возможно, имеет значение. А еще для меня у этой субстанции эмоций нет названия, но люди дают ему такие имена, как: «сердце» и «душа». Очевидно, что я не научился верить в душу, даже пережив те галлюцинации… Не важно. Не хочу забивать этим голову. Все было так сложно и… Страшно. От одной только мимолетной мысли по моему телу скользнул холодок, словно от присутствия чего-то неживого рядом. Хотя сама суть неприятных ощущений перед мертвым должна смешить такого, как я. — Есть, — прервал Саске поток моих размышлений. Я в нем не сомневался, иначе и быть не может, ведь прошло столько времени, и в его жизни наступило множество перемен. Уверен, он узнал много нового, что-то переосмыслил и принял какое-то решение, которое связало его с моей матерью и этой компанией. Я так и не спросил, почему они все вместе, решив, что хочу узнать ответ от самого Саске. И я мог бы задать все вопросы прямо сейчас, но тогда потеряю миг жизни, который хочу сохранить на странице своей памяти. А тем временем его нити ауры, словно маленькие быстрые линии сердца на кардиомониторе, извиваются и подскакивают своим быстрым ритмом. Как я успел недоговорить немногим временем ранее — цвет его нитей белый, с иссиня-черными пятнами, словно штампами грязи. Но суть лишь в одном: они двухцветные. И мои двухцветные: красные с золотыми пятнами. Мне интересно, что могут означать эти цвета, но кидаться догадками я перестал уже часов пять назад. Думаю, тут все просто, как и положено быть тайне. Основной цвет — главная линия, возможно, обозначающая натуру человека и его помыслы, в целом: суть личности. Побочный цвет я не уверен, чем вызван, ведь пока я видел его только у нас. И если себя я могу оправдать препаратами Змея, то на счет Саске у меня не самые приятные догадки. Конечно, связанные с тем же Змеем. Но Учиха похож именно на того человека, который способен делать страшные ошибки на пороге своей гениальности. — Тогда тебе стоит поспешить с их озвучиванием, — я надавил грудью на его плечо, притесняя к стене, до которой дотянулся сначала кончиками пальцев, а потом прижался ладонями, медленно перекрывая Учихе пути к отступлению. Надо же, а мы уже почти сравнялись в росте. Я не ожидал настолько быстрых метаморфоз своего тела. Наверное, отчасти тут подсобил вирус. Пора прощаться с платьями и косметикой, тело уже теряет свои прежние, доступные для таких игр, линии. Немного жаль, я буду скучать по той стороне своего «Я». — С какой стати ты снова мне указываешь, что делать? — он немного разозлился. Совсем немного. Я бы даже назвал это вынужденной злостью для приличия. У него не получается заставлять себя быть не тем, кем хочется. Хотя бесится он искренне, но это нечто другое, нежели гнев или злоба. — Ты только… — Если не сейчас, то тебе еще не скоро удастся вспомнить, что именно ты готовился сказать мне все это время, — его злость и сомнения заводят меня, немного обескураживают и, чего таить, это пленит меня. Я все ближе к нему и он нервничает, не замечая, что его лопатки уже соприкасаются со стеной, а наше дыхание так близко от губ друг друга. Все совсем не так, как было раньше. Я не единственный, у кого голова идет кругом, и линии нашей ауры в моей галлюцинации заплетаются и затягиваются в узлы. Все происходит так, словно нас сшивают вместе и мне реально больно от электрических колючек по бокам, рукам и ногам. Реально, но не реально. Только бы не свихнуться прямо сейчас. Так странно, когда кажется, что был готов к этому, а теперь думаешь лишь о том, чтобы продержаться хоть на секунду дольше. Знать бы, о чем думает Саске и что таится в этих глубоких черных глазах. Почему в них сомнения и грусть, и надежда, и боль, и упрек, и вина, и это вечное упрямство перед всем, что подобно препятствию на дороге непонятно к какой цели. И гнев. Сильный, непоколебимый гнев, который дает ему силы идти вперед и делает слабым передо мной. Насколько сильно он меня ненавидит? И насколько сильнее он меня любит? Было бы проще, будь его ненависть больше, но тогда я буду забыт на фоне его собственных спутанных чувств к Итачи. Так что пусть лучше любит. Пускай будет назойлив или глуп, что угодно, если это будет тем, что не даст ему забывать обо мне и продолжать вот точно так же преследовать, словно в бреду. — Я знаю, что нужен тебе. И ты не из-за брата здесь, не из-за своих целей или дел, — он нахмурился, сразу щетинясь и сжимая зубы, от чего желваки на челюсти заметно передвинулись. Он почти настроен на спор, но сейчас мне его намерения очевиднее, чем ему и прервать их не стоит усилий. — Ты пошел за мной не ради той сделки, о которой я помнить забыл, как и ты тоже. Все это только причины, чтобы получить желаемое, — я хочу верить, что он желает меня, потому что если все вдруг окажется не так… Кажется, я убью его, если он мне откажет. Нет, точно убью. Стоило допустить эту мысль, как я сразу понимаю, что именно так и поступлю. Поздно куда-то отступать и что-то бросать. Теперь он либо мой, либо ничей. Я свихнулся на его смерти с самого начала этого беспорядка и, что бы ни происходило, кажется, не важны чувства. Однажды я убью его. Из любви, из ревности, от предательства или, как раненую скотину, зарежу, чтобы не мучился. Не важно, как это произойдет, но рукоять ножа будет именно в моей руке, я в это верю. — Хватит заговаривать мне зубы! — он обозлился, меняясь со мной местами и впечатывая меня спиной в стену. Его рука сжала мне горло, а моя рука вцепилась в его затылок. Я пытался притянуть его к себе, хотя не с такой же силой, как делал это раньше. Второй рукой он сжал мою руку, а я своей свободной рукой обхватил его талию, опять же притягивая к себе, но давая шанс на сопротивление. Он сдастся мне сам, я знаю это. Я, конечно, не отступлю и буду давить на него, соблазнять, но отдастся мне он сам. В этот раз все точно будет по-другому. Без сомнений. — Ты невыносим… — Ты говорил, — перебил я его, сбивая с мысли своим настроем и неприлично интимным жарким тоном голоса. — Жутко бесишь, — он почти не сдается, упирается, хмурится и сжимает челюсть, но взгляд то и дело откровенно цепляется за мои губы и неохотно метается к глазам. — Говорил, — видимо его словарный запас на этом заканчивается. Он слишком растерян, чтобы сказать сейчас что-то путное. Кажется, мы так ни разу нормально еще и не разговаривали. Что ж, мне следует изменить этот факт в ближайшее время, но не сейчас. Он уже забывает, что хотел мне высказать все это время, а я стою и думаю об очередной ерунде. — Когда ты начнешь вести себя по-человечески? — его рука сильнее сжала мне горло, но все равно он хотел, чтобы я говорил, поэтому не давил на кадык. Вокруг его запястья клубком крутились бело-синие нити, нервно дрожа, словно пытаясь остановить. — Ты знаешь ответ, — я мог сказать в этот момент много других фраз, которые успели промелькнуть в голове: «никогда», «разве я похож на человека?», «а я должен?». В основном ответом был бы бестолковый пафосный вопрос, который не к месту и времени. — Ты… дал обещание, — правда? Какое из тех, что я не собирался исполнять, его интересует? Красноречивее меня вопрос задала моя левая бровь иронично изогнувшаяся вверх. — И что же ты хочешь от меня? Снова, — я успел хмыкнуть прежде, чем он стиснул в ладони мое горло так, что я едва мог дышать. Он так мило зол. Я едва могу себя сдерживать, поэтому моя хватка на его затылке становится напористей. Хочу его поцеловать. Хочу скорее прикоснуться к нему. Я словно вечность не видел его и так изголодался, что зубы сводит. Ну, отчасти оно так и есть. Для меня прошла не одна вечность в той камере. — Хочу…я хочу… — я знаю, чего он хочет от меня. А он уже сейчас готов понять, что я очень хорошо его читаю. — Ты сказал, что будешь помогать в мести Итачи, — он сглотнул, внезапно принявшись подбирать слова. Его голос стал тише, а кардиограмма ауры медленно спустилась вниз и образовала на полу сеть, в которой стояли мы оба. Моя аура растеклась волнами, словно круги по водной глади. Они не столкнулись, моя прошла над паутиной, сглаживая ее, а сама паутина оплела мне ноги, заставляя чувствовать легкое зыбкое онемение в стопах. — И что убью его, если захочешь, — напомнил я, притесняя его тело к своему. Саске уже почти сдался, из последних остатков сил не прижимаясь ко мне бедрами. Странно, что аура обличает его пауком, ведь затягиваю в ловушку здесь я, а не он. Он вскинул на меня внезапно уверенный взгляд, убрал руку с горла, откинув мою ладонь, и, ловко подхватив под коленями, поднял над землей, усадив к себе на бедра и прижав к стене. Я даже не успел удивиться, моргнув и громко выдохнув. Не могу отрицать, что у меня сердце пропустило удар, ведь все, что связано с этим человеком странным образом влияет на все мое существо. А он уверенно схватил меня за волосы, не разрывая зрительного контакта. — Не делай больше, чем мне от тебя нужно, — он смело строит между нами договоренность во взаимоотношениях, а я сейчас чувствую себя так, как точно не чувствовал никогда. Я подчиняюсь, завороженный его глазами и голосом. Его дыхание на моих губах пощипывает и дразнит кожу, его рука на моих ягодицах вызывает стаи мурашек и незнакомую мне дрожь в теле. Паутина оплела меня нежно, мягкой стальной сетью сковав до кончиков пальцев, мешая даже ровно вдохнуть. Я хочу его. И он это знает. Он видит это во мне, словно строчки писанные черным по белому на самом знакомом и понятном ему языке. Он знает, чего именно я хочу с такой уверенностью, словно я сам только что озвучил свое желание. И мне нечего сказать в свою защиту. Мне действительно прямо сейчас совершенно нечего сказать, как если бы я лишился дара речи. Ну, или я рад молчать, отдавая бразды правления в его руки. Так странно добровольно быть жертвой, а не охотником. Не идет ни в какое сравнение с тем, что я пережил не так давно… Ох, черт. Зачем я это вспомнил? Воспоминания раскаленным хлыстом рубанули из головы в тело, которое каждой клеточкой запомнило то, что с ним делали. Оно боится. В него втекает тот самый жидкий ледяной страх, который я успел позабыть в круговороте продолжительных дней и ночей. Нет, мне стоит перефразировать эти мысли. Я позабыл, что страх имеет свое место, и это самое место из меня успел вытянуть Курама, ставший чем-то вроде второй призрачной личности, раньше имевшей свое пристанище в шкуре. Я давно не видел его шкуру, и теперь паника обретает форму и чувства, о наличии которых я имел неосторожность позабыть. Оцепенение сковало меня намного сильнее, чем паутина, которая начала таять на окраине моего рассудка смешавшегося с сумбурными мыслями в пустой голове. Кажется, это называют припадком, но каким именно сказать не могу. Все слишком смешанно. *** Конец POV Наруто*** Сначала это был определенно контакт. Причем такой, которого Саске никогда не замечал между ними раннее. Он впервые чувствовал себя хозяином ситуации и Узумаки даже не проявлял сопротивления, покорно слушая и внимая словам. Учиха поддался порыву, когда услышал нещадные и насмешливые слова о смерти Итачи, словно его брат был незначимой вещью, которую решали выкинуть или оставить еще постоять среди хлама. Безусловно, это выбесило его, что и привело к странному и такому поворотному событию в их взаимоотношениях. Порыв. Сильный, эмоциональный и холодный порыв. Саске всегда был подвластен чувствам куда больше, чем хотел бы это признать. В этой волне негодования и ненависти к Наруто он чувствовал так же испепеляющий душу неукротимый жар, который не поддавался какому-либо объяснению. Что он чувствовал к этому сумасшедшему парню? Что заставляло преследовать его, когда можно было просто махнуть рукой или прикончить его чисто ради мести. А почему нет? Разве месть не достойное оправдание? Не плохая и вполне уважительная причина убить кого-то. Тем более, когда этот кто-то психопат и убийца. Но Наруто жив. Живее многих, и знает об этом, словно не ему была дана когда-то жизнь, но он сам дает ее другим. А в действительности лишь отнимает раз за разом, подобно чудовищу из ужастиков. Но самым страшным остается его притягательность. Саске не понимал этого чувства и спонтанности, которая охватывала его разум и действия каждый раз, когда Наруто был рядом с ним. Все пороги и правила, границы стирались льдом голубых глаз и вихрем золотых волос, которые успели отрасти настолько, что кончики завитками почти касались исхудалых, но все равно смуглых плеч. Пухлые губы, за которыми прячутся ряды ухоженных белых зубов, среди которых можно заметить два аккуратных клыка, всегда говорят несусветную ересь. Это даже было бы поразительно не будь столь раздражающе. То Узумаки говорил чистую, как горная вода, правду, то ложь столь же мутную, как ил на дне химического болота. Из крайности в крайность, словно ему нравилось балансировать на невидимой леске, натянутой между тонкими прутьями над кладбищем тысяч лезвий. Саске не удивился бы, окажись, что при такой прогулке Узумаки еще и радостно скалился своим фирменным, продолжая салютовать едкими комментариями и воздушными поцелуями. Из зашедших в какую-то несуразицу мыслей Учиху вырвал неожиданно померкший взгляд Наруто. Он все так же смотрел глаза в глаза, но в голубых почти не читалось осознанности. Они помутнели, словно их хозяин глубоко задумался, но когда зрачок ненормально расширился, Учиха понял, что с психом что-то опять не так. Саске напрягся, в похолодевших ладонях сжав странно напрягшиеся бедра, а через пару мгновений с напряжением отметил внезапную бледность лица Наруто. До этого лежавшие на его плечах смуглые ладони судорожно сжались, причиняя внезапную боль, и вот тогда Учиха понял, что надо что-то делать пока его самого не охватила суматоха накативших чувств, вперемешку со сбитым настроем. — Твою мать, Наруто. Почему с тобой не может быть просто? — прошипел Учиха, резко поддаваясь вперед и перекрывая только было начавшие открываться неизвестно для чего бледные губы в тяжелом припечатывающем поцелуе. Наруто пытался дышать. Это Саске понял через несколько секунд после того как их губы столкнулись, а рты распахнулись. Только вот Саске в этот момент сделал вдох, а Наруто лишь вздрогнул в районе груди, словно скованный внезапным спазмом, не дающим кислороду протолкнуться в онемевшие легкие. Тогда Учиха сделал единственное, что можно было сделать в данной ситуации: он прикусил язык Наруто, чтобы тот не перекрывал им себе гортань и резко вдохнул в того воздух из своих легких. Узумаки закашлялся прямо в чужой рот, зажмурившись и, перебиваясь лихорадочной дрожью, не отпрянул, а сильнее прильнул, не давая ускользнуть чужим губам. Саске это привело в легкое недоумение, ведь блондин, продолжая давиться воздухом, все равно жадно хватался губами за губы, неумолимо мешая самому себе восстановить дыхание. И от всех этих судорог поцелуй расцвел лишь большим спектром красок и эмоций. Было в нем что-то непостижимое. Что-то тяжелое и в то же время легкое тянулось пеленой из губ в губы, с языка на язык, вызывая ощущение некоего спокойствия и хаоса. Учиха шумно вдохнул, не выдержав судороги скользнувшей вниз по его позвоночнику, и зажмурил веки, отдаваясь очередной мимолетной прихоти. Вот только эти прихоти слишком уж часто давали о себе знать в присутствии Наруто. Громкий удар, а так же прилетевший в висок шуруп, пожалуй, были наиточнейшим средством, способным в данный момент разорвать их объятия и мгновенно снять пелену наваждения. Саске отпрянул, почти уронив Наруто со своих мгновенно взлетевших в стороны и вверх рук, словно бы не он только что держал ими чужое тело. И блондин упал бы, но либо успел взять себя в руки, либо сработал рефлекс, позволивший ему уверенно встать на ноги, прислоняясь спиной к стене и поворачивая голову в сторону шума. Рук он убирать не стал, удержав Саске рядом с собой. ***POV Наруто*** Пейн, как обычно оставался, крайне вежлив в своей изысканной манере приветствовать меня. Ну, или будет тут более верным утверждение, что он зол. На меня. Что-то нервишки пошаливать начали, но, наверное, в этом уже вина Саске, который выбил у меня землю из-под ног своим поцелуем. А потом чуть не уронил в буквальном смысле, испугавшись внезапных гостей. Дверь сначала отлетела к стене, отбилась от нее и уже чуть более плавно вернулась на свое место, из которого ее выбили, чуть не сорвав с петель. За этот короткий миг, что она путешествовала, я успел разглядеть каменную мину на испещренном пирсингом лице Пейна. Белая рубашка, бардовые брючные джинсы, черная мантия с кожаными рукавами, на шее серебряная цепь. Впрочем, его никогда не волновало мнение окружающих. Пейн личность загадочная, и волшебным образом умеет быть незаметным, когда ему это надо. — Во ебать разъебались уже. Говорил же, что пидорок давно, раз бабье шмотье носит! — из-за спины Пейна вынырнул Хидан. Несмотря на громкие слова и наглую ухмылочку, интересом его глаза не горели. Ему всегда было все равно, кто и чем мается, но промолчать совесть не позволяет. Саске таки выскользнул из моих рук. Не грубо, но резко и чертыхнувшись, чтобы не подавать виду. Оставаться на разговор не стал, глянул на меня исподтишка, что-то говоря своим не говорящим взглядом и подбирая обратно в зону личного пространства ауру, а затем покинул комнату, отпихнув Хидана со своего пути. Довольно нагло и без страха, кстати, что сразу бросилось в глаза. Но это же Саске. Точнее будет сказать — мой Саске, которого только тронь и рук не останется. Хидан это понимает. Как и Пейн, искоса, но сдержанно взглянувший на спину Учихи. Все они терпели и принимали Саске вне зависимости от его капризов и заморочек. Примерно это и называется властью. Так вот этой самой властью обладаю именно я. — Гонора не занимать. Учиха припизднутый, как и родня вся, — проворчал Хидан, проходя в комнату следом за Пейном, который так и не проронил ни слова. Ему редко требуется говорить лишнего, чтобы быть понятым. У меня самого сейчас нет настроения на разговоры. Неприятный осадок от последних минут с Саске никуда не пропадает, а от него и желания на беседы никакого. К тому же я рассчитывал на секс, а тут эти двое приперлись. — Ну, и? — я прошел к плетеному креслу-качалке в углу комнаты и сел там, откинувшись назад и положив руки на подлокотники. Разговаривать не хочется, но это не означает, что надо затыкать уши и совсем не слушать, что говорят. Кресло мягко качнулось, я окинул взглядом легкий ковер ручной вязки на каменном полу, и мои мысли успокоились, перетекая в русло плавного размеренного течения. — Как самочувствие? — Пейн взял разговор в свои руки, а Хидан послушно отошел к комоду, рассматривая куст с искусственными цветами на нем. Словно бы ему это было действительно интересно. Его лиловые нити ауры как-то уж слишком спокойно и странно окольцовывали тело, держась к нему плотнее, чем я видел у многих других. Что-то в этом не так, но думать об этом стоит чуть позже. Сколько я не видел Хидана? Люди всегда меняются и он тоже. Я поднял взгляд на Пейна, когда он уже прошел к табурету и садился на него. Он спокойный, как всегда равнодушный абсолютно ко всему, что происходит вокруг, но в глубине светло-карие глаз все равно таится нечто загадочное и нечитаемое. Пейн… Яхико когда-то был совершенно другим человеком, но семейные проблемы во многом его изменили. Вообще, погоняло «Пейн» принадлежит не только ему. Есть еще Нагато, мой кровный дядя и старший брат мамы. Они с Яхико братья по оружию и тот еще дуэт с темным прошлым. В своей молодости они натворили дел, но сейчас враги по разные стороны баррикад. Их связывает лишь броская кличка и байки о прошлых подвигах. Впрочем, это их дела и мне лезть в них не стоит. Лишь знать и не выкидывать из поля зрения, но никак не вмешиваться. — Тебя переживу, — фыркнув, я усмехнулся Пейну. Этот его вопрос немного забавляет. Я уже слышу продолжение разговора. — Значит завтра начнешь восстановительные тренировки, — это был быстрый разговор. За это я и люблю иметь с ним дела, все всегда коротко и ясно. — Планы? — он встал, разворачиваясь к выходу. Не вижу смысла идти следом и провожать. — Готовься и не высовывайся. Для всех ты мертв, — даже так, надо же. Я не сдержал нетерпеливого вздоха. Тренировки еще ладно, но чтобы ждать каких-то действий для неизвестно чего…сложно. В их пирушках мне нет резона. — Чего, все уже? — Хидан неохотно поднялся на ноги и, торопливо подойдя к небольшому круглому столику для перекусов и чаепития, положил на него гравированный черный чемодан. По резьбе сразу припоминаю руку знакомого мастера, но что такого он мог мне передать, не представляю. — Скорпион подправил, — бросил на прощание Пейн, а за ним потопал и Хидан. — Ну, и нахера было дверь выбивать?! — не выдержал я, крикнув им вслед. Ну, вот серьезно, пришли, навели беспорядок в качестве приветствия, а дальше-то что? — Достали, — встав, я сразу же подошел к чемодану и щелкнул замками. Не вижу смысла осторожничать и тянуть время. Я мог бы сомневаться в ком угодно, но не в Яхико. Он слишком дорожит мной из-за того, что сам и растил. Для него я такой же сын, как и для Кушины. В чемодане я обнаружил то, что привело меня в самый настоящий щенячий восторг. — Скучал, сучка? — оскалил свои белесые клыки Курама, алым облаком вылезая из своей отреставрированной перешитой шкуры. — Даже не представляешь как, — я судорожно хмыкнул, чувствуя, как лицо искажает поистине безумная улыбка. А жизнь набирает обороты, как я погляжу.