Скользя по лезвию ножа

Часть II Глава 19. Теория эволюции. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания и не светиться где не следует, я покинул Грецию на самолете далеко не первого класса. Даже хуже — на грузовом. Поэтому дорога в душной вонючей железяке меня измотала физически, а Курама силился добить морально. Поспать я там так и не сумел, что только подкинуло палок в общее кострище недомоганий. Ко всему прочему меня укачало, что было чуть ли не впервые в моей жизни и пришлось держать свое тело под контролем, чтобы не покрыть запахом рвоты и без того вонючее помещение. Да и улики ни к чему. Когда я выбирался на это мною лично назначенное для себя же задание, то думал, что уже восстановился, а оказалось, что ни черта. Поэтому, когда я таки добрался до дешевого мотеля и упал на пыльную кровать, пахнущую старой плесенью и кошками, меня срубило в сон на добрых пять часов. Даже шум за приоткрытым окном не смог потревожить мой сон, но зато с этой задачей отлично справился Курама в назначенный час. Буду теперь использовать эту шкуру вместо будильника. Он отлично справляется с такой задачей и даже начинает казаться не таким бесполезным. — Ты сейчас что-то нехорошее про меня подумал, щенок? — утробно прорычал Курама, щуря свои алые глазищи и скаля белые клыки, как злая уличная собака. — Только этим и занимаюсь, — пробормотал я, запоздало вспомнив про водителя такси, который вопросительно взглянул на меня в зеркало заднего вида. Проигнорировав его, я взглянул на наручные часы, в который раз подмечая, что не обзаводиться телефоном было хорошей идеей. — Он выдаст тебя, — перебирая хвостами по потертой обивке заднего сиденья, Курама взглянул на водителя так, как если бы собирался прямо сейчас накинуться на него и перегрызть глотку. Это было бы некстати, учитывая, что мы едем со скоростью восемьдесят километров в час. Черт, иногда забываю, что он только моя галлюцинация и не может влиять на реальные вещи. Он слишком выразительный со своими эмоциями и характером, чтобы периодически не путаться. — Но ведь до ворот еще километров двадцать. Уверен, что не надо подвозить тебя дальше? — водителя удивило, что я попросил остановить машину, не доезжая до цели. Вокруг лес, до города далеко и только заасфальтированная дорога говорит о том, что впереди можно найти признаки цивилизации. — Уверен, — поправив застежки на черных кожаных перчатках, я усмехнулся в ответ на его вопросительный взгляд. — Ты как-то недооцениваешь мои навыки, — со вздохом обратился я к Кураме, чего явно не понял водитель. Выудив из кармана стальную плетеную леску, я ловким взмахом рук перекинул едва блеснувшую в свете нить через сиденье и голову водителя и, натягивая ее руками на себя, уперся коленом в спинку сиденья перед собой. Мужчина забрыкался, осознав лишь жгучую боль на своей глотке и невозможность вдохнуть. Хотя обычно второе приходит в голову жертве секундой позже вспышки боли. Потом уже наступает паника. — Помню, как похожий трюк со мной впервые провернул Пейн. Он тогда еще только обучал меня и, как правило, чтобы стать хищником нужно сначала побывать в шкуре жертвы, — поскольку мужик сопротивлялся, как и положено долго, ведь люди крайне живучие существа, я решил поделиться короткой вспышкой воспоминаний, что навеяла мне ситуация. — И? — Курама сел недалеко от меня, даже не взглянув в сторону брыкающегося хрипящего человека. Он словно удовлетворяет какую-то свою собственную потребность, пока я убиваю. — Он мне связки в шее порвал. Я потом неделю не мог головой поворачивать влево. С тех пор первое, что приходит мне в голову, когда перед глазами пролетает какая-либо тонкая длинная хреновина — перегородить ей путь к шее. Рукой, палкой, тряпкой, чем угодно, — я отпустил переставшее трепыхаться тело после небольшой выдержки, для профилактики, и выдохнул, опуская ногу. — Боль не главное. Главное выжить. Курама презрительно фыркнул и лег на чемодан, пока я выходил из машины, чтобы отодвинуть тело с водительского сиденья и занять его место. А когда машина была перегнана с дороги в кусты, я открыл чемодан и выудил из него то, что так старательно переделал для меня Скорпион. Аккуратная, выкроенная без видимых швов, с железными вставками и ремнями — маска из перешитой шкуры и морды моего бывшего питомца. Она была похожа на морду Курамы и я невольно задумался «почему?». Откуда кому-либо знать, каким я вижу Кураму? Я конкретно завис на этом вопросе, перебирая в своей памяти все мелочи, которые могли бы хоть как-то указать на внешность этой галлюцинации. Черт возьми, и я нашел нужный обрывок воспоминания! Это произошло полгода назад, когда меня только задержали и привели в комнату для допроса. Я рисовал эту самую гребаную морду еще до галлюцинаций и препарата. — Пиздец, — нервно усмехнулся я, взглянув на Кураму, и лис нахмурился, поставив уши торчком. Ему не нравились такие мои неопределенные взгляды. Я знаю это не по опыту, а просто по ощущению. Все же он часть меня. — Я придумал тебя до того, как мне начали превращать мозг в плавленый сыр, — пояснил я лису, накидывая на голову рыжую шкуру вперед мордочкой. Пасть на этой мордочке делилась на верхнюю, оставленную целой, часть с торчащими клыками, к которым добавили металлические узорчатые вставки и пластину, заменяющую кость. И на нижнюю часть, что когда-то была челюстью, а теперь лишь разрезанные пополам и свисающие по бокам куски шкуры, крепящиеся на коричневую кожаную подкладку для укрепления. На концах этих кусков болтались железные полукольца. Я не сразу разобрался, что эти кольца служили креплением к черному кожаному ошейнику, который остался в чемодане. В полном составе, комплект представлял из себя этакую маскировку моей внешности. Шкура, как шапка с кожаным укреплением, закрывает доступ к волосам и спадает на спину длинным пушистым хвостом. К ошейнику с шипами натягиваются и крепятся по бокам кольца, на затылке под хвостом дополнительная заклепка, не позволяющая сорвать или сдвинуть с головы эту маску. Шкура закрывает шрамы на моих щеках, нос перекрывает зубастая пасть, глаза спрятаны за искусственными плотными линзами-зрачками, которые Скорпион вставил в прорези для глаз. Нижняя часть лица остается свободна для удобств. Скорпион действительно мастер своего дела. Он сделал из потрепанной неухоженной шкурки настоящий шедевр, морда которого выглядит очень реалистично с этими злыми красными глазами с вертикальным зрачком в обрамлении черных век. И длинные торчащие уши с вставленной не от моего лиса черной короткой шерсткой внутри раковины до глаз. Он скопировал мое видение по корявому рисунку и довел его до совершенства, при этом, даже не представляя, как точно попал с выбором образа. — За такую вещь мне самому придется посидеть в должниках, — хмыкнув и защелкнув крепления, я достал из небольшого спортивного рюкзака нож, пистолет с глушителем и пояс с пятью запасными магазинами. Впрочем, пистолет, я убрал в кобуру, а глушитель в чехол на поясе, вооружившись одним лишь ножом с внушительным изогнутым клинком и тонкой рукоятью совмещенной с кастетом. — Ты решил там апокалипсис устроить? — поинтересовался Курама, переходя на бег трусцой, когда я, тоже легким бегом, направился вперед по кустам вдоль дороги. — С одним ножичком и пистолетом? — иронично усмехнулся я, ловко перепрыгивая по наиболее удобным для незаметной подступи участкам в траве и листве. Впрочем, я все равно не скрою свои следы, если на поиски пустят собак. — Не забывай про то, кто ты есть, — я не сразу обратил на это внимание, но Курама рядом со мной стал крупнее. В размерах он выглядит чуть крупнее волкодава, если глазомер меня не подводит. Так он ловчее и быстрее передвигался следом за мной, перепрыгивая через кусты и виляя между деревьями. — Убийца? Профи? Охотник? Я знаю это всегда, — мы в синхронном прыжке преодолели небольшой овраг и я недовольно поморщился, когда ветка хлестанула мне по обнаженному плечу. Все же стоило надеть закрытую кофту, а не безрукавку. Вот черные штаны, не сковывающие движения, но скрывающие ноги, в самый раз для вылазки по лесу, как и кожаные высокие гады. — Не заметил? — Курама насмехался, скаля клыки в усмешке и косо поглядывая на меня. И вот чего этот гад теперь увидал? Или чего такого мог я не заметить? Чертова лиса. — Ну, договаривай, — остановившись, я присел за кустами, осматривая пятиметровую каменную ограду, что тянулась вдоль всего периметра. На ограде наблюдались железные прутья под метр в высоту, а на них сетка под напряжением. В последнем я убедился, кинув в сетку сучок и услышав опасный громкий треск электричества. Да уж, задачка усложняется. Я не планировал проникать через главный вход, где куча камер и охрана с собаками. Порядочки тут, как в тюрьме. — Сейчас ночь, Наруто, — откровенно фыркал лис, а я действительно не понимал, к чему он клонит. Вот честно, не до этих загадок сейчас. Я даже здесь слышу пыхтение сторожевых псов, что бродят за стеной, и мне надо их как-то обойти, а он мне тут в угадайку решил играть. — Курама, — предупреждающе рыкнул я, щурясь. Правда за маской этого прищура не было видно, зато голос получился достаточно угрожающим. Хотя, что я вообще могу сделать собственной галлюцинации? Пригрозить не разговаривать, чтобы Курама заскучал? Бред. Лис закатил глаза, раздражаясь с моей недогадливости, и фыркнул, отводя уши назад. — Ты — идиот малолетний. И самоуверенный болван! — выдал нелестное Курама, строго смотря на меня и щетинясь. — Сейчас глубокая ночь, а ты даже ни разу не запнулся по пути сюда. Почему? — выжидающе уставил он на меня, как на идиота. И я был с ним солидарен, как ни прискорбно. Да и кому, как не мне оскорблять самого себя и находить недостатки? — Потому что я вижу в темноте, — обреченно вздохнув, я запрокинул голову, всматриваясь в кусочек звездного неба через щель в листве деревьев. Действительно — болван. Как я этого не заметил? Я же сам, считая себя не дураком, полез сюда посреди ночи, чтобы обеспечить безопасное отступление после выполнения плана. — Думай дальше, — гортанно рыкнул на меня лис, приказывая пораскинуть мозгами. И пораскинуть было над чем. — Я вижу в темноте, — он иронично фыркнул. — Преодолел расстояние в двадцать километров минут за десять, — я перечислял медленно, анализируя и вспоминая все, что со мной было последние сутки. Это так, на всякий случай. — Мне требуется всего пара часов, чтобы полноценно выспаться. Я… почти не испытываю голода и ем то, что подсказывает мне интуиция. Значит, это требование организма к питательным веществам, а не… — я тяжело вздохнул, опуская голову и стараясь принять свое новое «Я». — Я не чувствую потребности в удовлетворении чревоугодия, которое присуще всем людям, — не знаю, почему на язык пришло именно имя греха из библии, но оно казалось мне уместным. — Что еще? — Курама повел морду в сторону, щурясь на меня. Я знаю, что он может дать мне ответы, потому что он не просто галлюцинация, а часть моего разума. Он мой ларек, в котором я спрятал свои страхи, гнев и боль. И теперь я плохо вижу самого себя со стороны, потому что этот мой талант перешел к нему. — Собаки далеко, — пояснил он, ставя галочку на том, что слух у меня стал сильнее. — Зрение, выносливость, слух, — перечислил я, раздумывая. — И тактильные ощущения, — вспоминая ночь с Саске, теперь я понимаю, почему мне так сорвало все тормоза. — Гиперчувствительность не к положительным качествам. — Научишься контролировать, — небрежно отмахнулся лис, давая мне время на раздумья. — Не забывай про обоняние и интуицию, а теперь возвращайся в реальность и решай, что делать дальше. Он прав. Над всем этим я успею подумать, когда Пейн будет меня муштровать и гонять, как проклятого на тренировках. А мама добавит за мои сегодняшние прегрешения. И Карин поддакнет. Я ведь обещал ей, что никуда не денусь, а сам сбежал. Учиха, наверное, тоже в гневе. — Значит, тактильные ощущения я могу контролировать, — а интуиции верить, если Курама так утверждает. Это меняет ход действий. Включив передатчик в тех самых часах на запястье, я задумался. Они накроются, как только я попробую то, что задумал. В теории. Вздохнув, я убрал часы в карман, а нож повесил на пояс, все же вытащил из кобуры пистолет и накрутил на дуло глушитель. Пробежавшись за кустами, я быстро вывел из строя несколько видеокамер, чтобы очистить себе территорию проникновения и пошел ва-банк. Скоро сюда доберется охрана и медлить уже нельзя, а мне так учтиво подсказывает интуиция, что все получится и я не должен сомневаться. Я — чокнутый. Усмехнувшись на прискорбную мысль, я рванул из кустов прямо на стену. Не на таран, если вы что-то не так поняли. По стене я буквально взмыл вверх и чуть не навернулся вниз, едва успев ухватиться пальцами за каменный выступ перед прутьями, когда гравитация таки заметила мой маленький побег от ее правил и решила восстановить баланс физики. Курама злорадно загоготал, когда понял, что у меня не получается с первого раза вскарабкаться наверх. Вот гандон меховой. Фыркая и заставляя тело подчиняться, я вскарабкался наверх, осторожно избегая соприкосновения с пощелкивающей сеткой. Ветер приносил на нее мелкие листья или насекомых, и каждый раз это вызывало короткое чириканье тока. Мне даже как-то не хочется думать, сколько вольт протекает по этой проволоке. — Может через ворота с боем? — в последний момент предложил Курама, когда я снимал перчатку, чтобы прикоснуться к этой убийственной преграде и проверить уже на что именно теперь способно мое тело. — О нет, рыжая шкура. Отступать поздно, — во мне взыграл азарт, а в Кураме покинувшее мое тело чувство самосохранения и страх. Интересно, что из этого мне сейчас не помешало бы? Наверное, чувство самосохранения… Я вплел пальцы в стрекочущую сеть и каждый нерв в моем теле отозвался жуткой огненной болью. Нет, меня не отшвырнуло назад и не спалило, отправляя на тот свет. Ток застрекотал, струясь сквозь каждую клеточку в моем теле, и через мгновение стих, покорившись. Он, словно колючая вода, перекатывался волнами внутри меня, поставив короткие волоски на коже и шерсть на маске дыбом. Курама, прихеревший и недовольный, чуть не заставил меня расхохотаться от вида его вставшей дыбом призрачной шерсти. Он превратился в сплошной шерстяной клубок с торчащими дыбом хвостами и выпущенными наружу черными когтями на лапах. Ко всему прибавлялся красный дымок, словно это его поджарили, а не меня. — Потрясающе, — я не сдержался, довольно скалясь в широкой усмешке. Мне доставляет удовольствие то, как такая сильная стихия не может навредить моему телу. Как она намекает на мое новое начало и не раскрытую силу. Черт, да мне уже не терпится узнать, на что еще я способен! Ох… Нельзя забывать, ради чего я здесь. Отпустив сетку, я окинул взглядом свою ладонь, на которой кожа очень быстро регенерировала и краснота от ожогов почти сразу исчезла. Я смахнул с ладони остатки сажи и обратил внимание на почерневшие ногти. С них чернота не соскабливалась, но они не болели и не выглядели так, словно готовы отвалиться. Просто черные. Мда. Почти маникюр. На второй руке оказалась та же картина. Я бы и ноги проверил, но звук шагов напомнил мне о суровой реальности, и пришлось поторопиться, снова прикасаясь к сетке, перетерпливая боль и, под горячие электрические волны сквозь тело, преодолевая забор. Спрыгнув вниз, я едва успел сверху заметить кусты роз вдоль стены, чтобы оттолкнуться чуть дальше и не ухнуться в них. Курама приземлился радом со мной, а я, не принимая вертикальное положение, преодолел небольшой газон с клумбами за мгновение, которое сам едва ли могу посчитать. Всего пара секунд, фактически на четвереньках, а я вот уже прячусь за разросшимися кустами камелии рядом с дорожкой, выложенной из мелкой серой плитки. — А дальше что с камерами делать, умник? — рыкнул Курама, выходя на дорожку и оглядываясь. Интересно, может ли он быть частью моей…как бы выразиться? Вышедшей за рамки разума интуицией. — Курама, пройдись вперед и посмотри расположение камер, — предложил я ему, смутно подозревая, что, черт возьми, это может прокатить. Это, как шестое чувство или третий глаз. Поворчав что-то, Курама послушался чисто из собственного любопытства, когда сам догадался о моей невысказанной теории. Верю ли я в эволюцию человеческого разума, при которой мозг может дать сверхспособности? Еще как верю. У меня мать почти профессор. Поэтому знаю, что если вирус спровоцировал мое тело к изменениям, то вполне возможно, что эти самые изменения стали толчком к ускорению эволюции и раскрытию скрытых в людях возможностей. Ну, Орочимару. Ну, Змеюка гениальная. Это надо же такое изобрести. Ничего удивительного, что у него столько подопытных померло. Ускорить развитие, изменить фактически саму структуру клеток во всем теле и перестроить работу нейронов в мозгу… я, конечно, мало, что понимаю из этого, но достаточно, чтобы признать гениальность старика. Такое резкое изменение требует огромной выносливости у пациентов. Наверное, на руку сыграло то, что я выносливый подросток. Мой недозревший организм смог легче адаптироваться к новой структуре. От мыслей меня отвлек лай и рычание. Три овчарки и два добермана сломя головы ринулись ко мне в кусты, а я отскочил в бок, чтобы не попасть под их тела, но и не выскочил на обозрение камерам. Они остановились в метре от меня, грозно рыча и готовясь напасть, но не спеша срываться с места пока я не делаю резких движений и сижу к ним лицом к лицу. Их немного сбивала с толку моя маска. — Чшш, — я мягко улыбнулся и медленно снял перчатки, оголяя ладони. Опустив руки вниз ладонями вверх, я протянул их к псам, показывая свою безоружность. — Видите, я не нападаю. Все хорошо… — гортанно гавкнув вперемешку с рычанием, ко мне первым бросился доберман, но резко остановился, когда я запрокинул голову, подставляя шею. Он снова зарычал, неуверенно стоя на месте и смотря на меня и свободную для укуса шею. Ошейник ему точно не помешает атаковать, если захочет. — Видишь? Это ваша территория и я не враг, — медленно поднимая руку, я приостанавливался только тогда, когда он снова начинал предупреждающе рычать, но стоило мне прикоснуться и провести ладонью по короткой черной шерсти, как пес успокоился. Его собратья неуверенно затоптались позади, принюхиваясь и не решаясь подойти, а я тем временем, похлопав добермана по ляжке, заставил его сесть, и погладил по морде, шее и мощному мускулистому боку. Мне нравятся такие собаки, как доберманы. Красивые, сильные, утонченные. Хотя, конечно, у некоторых других пород собак ума побольше будет. Две овчарки так ко мне и не подошли, а вот с еще одним доберманом и третьей овчаркой мы познакомились. С прирученными собаками общий язык найти куда проще, чем с дикими животными. Они привыкли к человеку и знают, что настоящий враг тот, кто угрожает им или их хозяевам. Либо нападают по приказу, но сейчас рядом хозяина не наблюдается. — Я не могу дойти дальше того угла, — вернулся Курама, покосив взгляд на собак. Значит, не работает, что ж… — С другой стороны есть арка во внутренний двор, там камера, кажется, сломана, — или это все же работает. Только ограничено на расстояние. Надо же. Я даже не могу описать, какие чувства сейчас во мне смешиваются, потому что все эти открытия просто потрясающие. Я в восторге! — Ладно, ребята, я тут немного погуляю, а вы не ругайтесь, — потрепав овчарку по холке, на что та довольно подняла морду, я по очереди попрощался с четвероногими охранниками и поспешил в сторону той арки, про которую упомянул Курама. Последив немного за мной, псы, — и я тоже, но слабо, — услышали собачий свисток и, вскочив с места, поспешили к хозяину. Да уж, теперь остается только вручить Саске такой свисток и предложить ему подзывать меня, так же как хозяин этих сторожевых. Камера во внутреннем дворе действительно не работала. В ее корпусе красовался застрявший бейсбольный мяч. Не иначе, как к удаче. Я, пропуская вперед Кураму для осмотра территории, прошел внутрь главного здания санатория и дальше по коридорам отправился на второй этаж, где по стандартной распланировке здания должен быть архив с картами пациентов. Как ни странно, нашел нужную дверь с табличкой Курама. Все же эта галлюцинация действительно отвечала за мое пробудившееся шестое чувство и…сверхспособность, видимо. Сверхспособность «Курама». Я фыркнул вслух от этой мысли, пока просматривал ряды с коробками и анализировал, в каком исчислении тут идет порядок. Через минут десять, я уже держал в руках нужную карточку и узнавал номер палаты. Это было просто. Даже почти без жертв обошлось. Надо бы только отвлечь Саске от мыслей о Сакуре, чтобы он не решил ее спохватиться. Если узнает, что ее убили, то сразу поймет, что это моих рук дело. — Идем? — Кураме не терпелось скорее разобраться с этим делом, чтобы вернуться в Грецию и перестать волноваться за мою жизнь. Кстати, он снова размером с обычную лисицу. — Ага, — вернув карту в коробку на полке стеллажа, я быстро покинул архив, прикрыв за собой дверь с взломанным замком. Сняв с пояса нож и удобнее перехватив рукоять клинком вниз, чтобы была возможность быстро избавляться от случайных свидетелей, мы проследовали в четвертый корпус здания на третий этаж. Даже в отделениях здесь ориентироваться легко. В каждом из них палаты начинаются с номера корпуса. По несчастливой случайности на пути мне попался полуночный пациент, которому явно не спалось и от вида моей маски захотелось покричать. Раньше, чем он смог издать хотя бы писк я проломил ему череп ударом кастета. Так менее марко. Не хочу капать кровью с кинжала без особого на то повода. — Ну, и куда ты смотрел? — поинтересовался я у Курамы с упреком, подхватывая тело за руки и утаскивая под лавочку в коридоре. Все равно тьма на улице, до утра не хватятся. Лис гордо вздернул морду, проворчал что-то о моей не компетенции и требовательности, обиделся и наотрез отказался снова идти впереди. Ну, что ж, значит, даже сверхспособностям не чужды капризы. Оставшийся путь мы преодолели без жертв, хотя нежели бегать от гуляющей медсестры, я предпочел бы ее прикончить. В небольшой белой палате Сакура спала с приоткрытым окном, поэтому куталась в покрывало, когда пыталась спрятаться от ветра, что раздувал гобелен. На тумбочке в вазе красовались ветки с нежно-розовыми цветами сакуры и несколько пионов. С нашей последней встречи Сакура сильно изменилась. Она исхудала, ее кожа не выглядит здоровой и во сне девушка беспокойно хмурится. И она укоротила волосы до плеч. — Давай же, чего ждешь? — Курама запрыгнул к ней на кровать, прошелся к изголовью и склонился над ее головой, указывая носом на шею. Да, я собирался прирезать ее быстро и надеялся, что она будет спать. Смерть во сне очень легкая. Таким образом, ей не придется мучиться из-за того, в чем она не виновата. Да-да! Именно так! Я чувствую свою вину в том, что она беременна от Саске и мне теперь надо прикончить ее, чтобы этот ребенок не появился на свет. Ведь Саске только мой и в мире не место его отпрыску от случайно подвернувшейся девки. Но все же моя рука отказалась подниматься, когда Сакура, беспокойно завозившись во сне, перевернулась на спину. С ее тела соскользнул плед, а задравшаяся под грудь футболка выставила мне на обозрение внушительный круглый живот девушки с тонкими, поблескивающими линиями растяжек у края пижамных штанов. Аура девушки, тонкие изломанные нити мягкого розового цвета, поднимаются высоко над округлым животом, а сам живот… Его окутывают белоснежные и переливающиеся в сумраке, аккуратные не спутанные дуги, выступающие прямо из-под кожи. Ребенок Саске. Там, внутри этого куска мяса и крови, гены моего любимого Саске, которые вынашивает эта девушка. Я такой идиот, что позволил Учихе трахнуть ее тогда. Я же чувствовал. Я ревновал. Мне было неприятно, когда я заставлял его насиловать Сакуру. И все равно тогда не оставил их. Так непривычно сожалеть об ошибках прошлого. Впрочем, ошибки можно исправлять. Сделав пару шагов по направлению к спящей девушке, я уверенно замахнулся над ней ножом, чтобы прекратить все быстро для этих двух жизней. И не смог. Просто замер смотря на ее живот и не чувствуя в себе сил для удара. Мне кажется словно, как бы сильно я не бил, а сделать ничего с этим не смогу. Я не смогу вычеркнуть их из своей жизни так, как это делал со всеми прочими. Смерть не заберет их так просто. К тому же… Я опустил руку и достал из кармана маленький флакон с жидкостью и белый платок. Облил жидкостью ткань и положил ее Сакуре на нижнюю половину лица. Я брал с собой хлороформ на случай, если она не будет спать. Всяко лучше усыпить, а потом убить, если считаешь, что даришь кому-то милость таким способом. Ее аура стала перемещаться очень медленно и лениво после действия препарата. Сев на край кровати, я снял с руки перчатку и неуверенно протянул ладонь к этому большому животу. Мне даже прикасаться к нему как-то боязно, и это насмешило меня. Неужели мне кажется, что это пузо может покусать? Я медленно прижал ладонь к натянутой коже живота, и по белоснежным нитям скользнула мимолетная искрящаяся рябь. Упругая, почти твердая, горячая кожа. За этой преградой ребенок Саске. Его частичка. Кусочек моей безумной любви. И этот кусочек там живет не без моего участия. — Наруто, ты серьезно? Сантименты? Ты забыл суть людей? А твои принципы? — Курама был зол. Он рычал, смотря на меня, как на предателя и жаждал, чтобы я сделал то ради чего пришел. — Он не просто человек, — поглаживая участок живота, я не мог отвести от него взгляд, пытаясь представить, каким может быть этот ребенок. Надо было изучить медицинскую карту Сакуры. Наверное, там указан пол малыша. Черт, эта тварь ведь и имя ему придумает, когда родит. Наверное, фамилию тоже свою даст. Черт. — Этот ребенок часть Саске. — Да сдался тебе этот Учиха! — взбунтовался Курама. — Такой же, как все! Ему от тебя только и надо, что способности, потому что сам слабак! — прямо в корень зрит лис облезлый, но главного все равно не видит. — Курама, — взглянув на лиса, жаль он не видит насколько это холодный взгляд, я утробно рыкнул. — Саске мне важен. Смирись с этим. Поэтому этот ребенок тоже важен, — снова взглянув на живот, я призадумался о том, что за дурдом творится в моей голове. Я не могу убить беременную женщину, а ее ребенок внезапно мне важен из-за Саске. Почему? Ведь мне плевать на брата Саске, а ведь они тоже одной крови. Даже внешне так сильно похожи, что не перепутать родство. И все равно это не то. Итачи от матери Саске, а этот ребенок от самого Саске. У меня екнуло сердце, когда под ладонью я почувствовал слабый-слабый толчок откуда-то изнутри этого живота. Я не могу объяснить, почему это так важно, но убить дитя не смогу. Я хочу увидеть его. Хочу знать, что это за человек. Я даже могу его вырастить таким, каким захочу. Маленькая генетическая копия Саске. Отстегнув крепления на боках ошейника, я откинул маску назад как капюшон и прижался ухом к животу, чутко вслушиваясь своим новым слухом в урчание и бульканье внутри этого худого тела. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы разобрать в звуках то, что было важно. Торопливый робкий стук маленького сердечка на фоне гулких ударов сердца Сакуры. Такой теплый маленький моторчик. Потрясающе. Ну, твою мать, Судьба, что за игры ты ведешь? Зачем приводишь меня к этим чувствам? Мстишь за херовый образ жизни и скотское отношение к людям? Да брось! Человечество уродливо, какой резон думать об одной-двух сотнях никчемных жизней? Я обреченно выдохнул, мягко прижимаясь лбом к животу и чувствуя спадающие на лицо локоны волос. Надо бы их остричь уже. — Не знаю, кто ты, — и не знаю, зачем разговариваю с младенцем в утробе, который один хер, ничего не поймет. — Не знаю, каким будет твое имя или твоя внешность, — а если он будет похож на Сакуру? Мир, не издевайся так, прошу. Если он родится с такой внешностью… «Я оставлю его в покое и все равно не дам в беду», — участливо подсказали мысли вперемешку с чувствами. Я обречен. — Я люблю тебя, кем бы ты ни был. Так же, как и твоего отца, но только ему об этом никогда не скажу, — я провел ладонью по краю живота, чувствуя и слыша передвижение малыша внутри этого тела. Белоснежные нити ускорили свой круговорот, когда младенец проснулся там, в животе. — Я приду за тобой чуть позже и заберу с собой, идет? — кто бы знал, в какой восторг меня привело то, что плод на этих словах словно соглашаясь, дернулся, а его аура пошла короткой беспокойной волной столь похожей на кардиограмму Саске. Эх, было бы это так…но мечтать все равно приятно. Жаль, конечно, если я не выполню свое обещание из-за его внешности. Но я же эгоист и чудовище, не стоит удивляться предательству от столь гнилой личности. — До встречи, — поднявшись, я с неким презрением окинул взглядом спящую девушку и накрыл ее пледом. Вот дура безмозглая. Беременная же, а спит с открытым окном. — Платочек не забудь, чтобы сопли утереть, — недовольно проворчал Курама, когда я закрывал окно. В чем-то он прав, я сентиментален, но таков уж я и мои разные стороны характера, которые проявляются, когда им вздумается. Не знаю, было бы лучше, будь я жестче и хладнокровнее, но жалеть мне все чаще не о чем. Ошибки. Любовь. Нежности. Слабости. Гуманность. Вера. Сожаления. Принятие. Терпение. Я испытал нечто совершенно новое в своей жизни, когда повстречал Саске. И это новизна пьянит меня.