Скользя по лезвию ножа

Часть III Глава 22. Вероятность взаимности. За все время, что я провел в своей бывшей камере смертника мне так ни разу в ней ничего и не приглянулось. Камни на камнях, ледяные сырые стены, затхлый воздух и редко нарушаемые владения тьмы. Я думал, что навсегда возненавидел любые строения из похожего камня, не говоря уже о просто тесных помещениях. Но все оказалось иначе. Мне нравится эта комната из старого потрескавшегося камня. Древняя скалистая порода словно дышит историей чужих жизней. Нравится серый бугристый потолок, на котором мне чудится тонкий слой легкой воздушной пыли. Едва ли она реальна. Моя очередная галлюцинация, но, кажется, что если провести рукой по шершавой поверхности, то на пальцах должен остаться серый пушок. А еще мне нравятся эти полы застеленные коврами, грубыми и крупно плетеными из темно-желтой или оранжевой соломы. Они выглядят теплыми и уютными. Мне нравятся вырезанные прямо в стенах прямоугольные провалы, заменяющие полки, которые заставлены свечами, старыми книгами и свитками, какими-то железными фигурками. И мне нравится даже то, что спать в таких комнатах остается лишь на полу: либо на матрасах из соломы с дополнительным настилом, либо в спальном мешке, который я притащил с собой. А можно все вместе, хотя под одеялами из кошачьей шерсти по ночам совершенно не холодно и кутаться в них очень приятно. Мягкие, пушистые, нежные и теплые. Не знаю, как их делают, но ощущения волшебные. Ну, кутаться, наверное, приятно. Возможности проверить это у меня пока нет, я едва могу шевелиться после того, как Саске обильно меня продырявил и превратил в подобие решета. Этот вспыльчивый ублюдок нарочно не целился в жизненно важные органы, зато по полной программе оторвался на остальных участках тела. И теперь, спустя день постельного режима и жуткой лихорадки, я начинаю исцеляться за счет вируса. Боль раскаленным жгутом сжимает мои раны и растекается под кожей, а я вот лежу, смотрю в потолок и думаю вовсе не о том, чтобы потом прикончить по полной программе охреневшего Учиху. Я думаю о том, что, мать его, чешется нос и я полный неудачник, раз не могу подчинить себе свои же чувства. Электричество выдерживаю, пытки выдерживаю, а тут несколько дыр в теле и все, пластом лежу. Зашибись, какой отличный из меня «сверхчеловек нового поколения». Даже заметить, не то, что предотвратить, этот Учиховский заеб не успел.  — Кстати, а почему Кушина тебя не пристрелила за это? — я поморщился, напрягаясь и с трудом удержавшись, чтобы не закашляться от того, как резануло в горле, и на языке проступил вкус собственной крови. Под компрессом на шее болезненно стрельнула рана, но я заставил себя сглотнуть, чтобы не подавиться. Не хватало еще после всего пережитого помереть от сгустков крови в глотке. Хмуря брови домиком, я сосредоточился на изучении «пыли» на потолке, напрягая свое сдающее позиции от боли зрение. Главное перетерпеть, а дальше тело смирится и примет боль, как родную, как часть себя.  — Она передумала, когда я приставил дуло к твоей голове, — как ни в чем небывало произнес Саске, протирая влажной и красной, от крови, тряпкой мой простреленный бок. Раны уже заживали, но изнутри. К тому же до этого Учиха от души поизмывался надо мной, вытаскивая пули пинцетом, и от этого растерзанные раны продолжали кровоточить и ныть.  — Кучка профессиональных убийц не прикончила тебя за эту выходку, потому что ты приставил пистолет к моей башке? — я хрипло фыркнул, сдерживая смех. Раз есть силы на такие насмешки — значит, иду на поправку. — С трудом верит…ся… — я глухо кашлянул, не сдержавшись, но сразу жмурясь и напрягаясь, чтобы подчинить усилившийся порыв закашлять. Нельзя. Тело задергается, боль усилится, да и к ранам хлынет еще больше крови. Рука Саске легла мне на грудь, надавливая и удерживая на месте. Он даже представления не имеет, как сильно его действия помогают мне успокоиться. Кашель отступил прочь почти сразу, и я смог расслабить ноющие мышцы, медленно переводя дыхание.  — Калечишь, а потом лечишь. Ты знаком с таким понятием, как рациональное мышление? — приоткрыв глаза, устало поинтересовался я, вглядываясь в черты лица Саске. Он не сожалеет о том, что сделал. Он в курсе моих физических изменений и сообщил ему об этом ни кто иной, как Змей собственной персоны. Эти двое ведь близко общались. Мне стоило догадаться… Саске самодовольно усмехнулся, споласкивая тряпку в маленьком железном тазике с травяной настойкой. Он изменился. Что-то глубоко в нем стало другим и далеким. Совершенно иным, незнакомым мне. Из пугливого чувственного мальчика он превратился в побитого жизнью мужчину. В его глазах таится горечь, на изогнутых в циничном оскале губах потерялась невинность. Действия уверенные, движения сильных натренированных рук грубые и задумчивые. На этих ладонях навсегда останутся мозоли от оружия, с кожи никогда не исчезнут мелкие шрамы после неудачных тренировок или схваток с противником. Убитые им люди еще не скоро затеряются в слоях памяти. Саске похож на меня, но он сильно отличается. Он не забудет свой выбор, не выкинет из головы осознание того, что его руки в крови. Ненависть — его проводник и движущая сила. И неважно, если эта ненависть будет даже к самому себе.  — Он что-то дал тебе, — больно. Не столько руке, сколько плечу, груди и боку, когда я потянулся, чтобы прижать ладонь к его щеке и заставить темные глаза посмотреть в мою сторону.  — Кто? — почувствовав, что моя рука падает, Саске подхватил ее за запястье, а сам потянулся потрогать мой лоб на наличие температуры.  — Змей, — я знаю, что моя догадка верна. Так быстро обычные люди не развиваются. Таких успехов за полгода не достигают. — Что это? — главное, что не тот же вирус, как у меня. Саске бы умер от подобного эксперимента. Он сильный, знаю, но он не чокнутый, как я.  — Setan ungu — фиолетовый демон. Одна из побочных экспериментальных сывороток. Не такая агрессивная и опасная, как тот вирус, что он использовал на тебе, но тоже имеет изменяющий тело эффект, — положив мою руку обратно на шершавую ткань, Саске проверил все компрессы, чтобы кровь не текла, и накрыл меня легким серым покрывалом.  — Он много тебе рассказал? — я даже не подозревал, что Учиха окажется самым проинформированным из тех, кто меня окружает. Наверное, я просто привык недооценивать его и переоценивать себя. Очень сильно переоценивать себя. Особенно после того, как выбрался из глубин своего безумного подсознания. Мне казалось, что я стал нереально сильным и мои ожидания оправдывались и подтверждались изо дня в день. Все давалось легко и быстро, как по щелчку пальцев. Я играючи убивал убийц, которые мне отказывали в сотрудничестве, чтобы никто не распространился о моей живучести. И насмешливо строил воздушные замки из ожиданий и планов, ведь собрать отличную команду и не выдать свое возвращение в Царстве, получилось просто. Я даже не заметил, как сильно зарвался, пытаясь прыгнуть выше головы. И после всего этого, когда сила вскружила голову отправив летать среди облаков, Саске возвращает меня на грешную землю в жестокую реальность. Хорошим таким, жестоким и безжалостным, болезненным методом он меньше чем за день выбил из меня добрую долю дури. Дурак, Наруто, ты неописуемый дурак. В попытке не быть этим дураком даже не заметил, как стал им.  — Достаточно, — Саске смерил меня задумчивым взглядом, читая что-то в глубине моих глаз. Интересно, что он видит в них? Замечает ли мои чувства? Осознает ли, как сильно я увяз в пучине его собственной тьмы? — Не смотри так внимательно, — предупреждающим тоном потребовал Учиха, а сам смотрит так же внимательно в ответ. Изучает. Хах, по глазам вижу, что догадывается о многих моих мыслях. Чувствует, зараза. Читает меня так же внимательно, как я его.  — Узумаки, — обратившись ко мне, он ненадолго замолчал, выдерживая интригующую паузу. Этой паузы хватило, чтобы природное любопытство всполохнулось в моей груди нетерпением, растекаясь под кожей теплым щекотанием. — Насколько ты выносливый? — черные веки опасно прищурились и ресницы дрогнули, отвлекая меня на секунду от ловушки гипнотических глаз. Всего на секунду, как последний вздох утопающего. А потом я действительно утонул во тьме. И даже голос, наконец, заговорившего Курамы не успел спасти меня от разинувшей свою всепоглощающую пасть бездны. Бесполезно. Не вырваться.  — Для тебя, — короткий вздох с собственных дрогнувших губ, — очень, — не уверен, каким из участков своего сознания понимаю суть происходящего. Просто вижу это, знаю. И не могу оторвать взгляд от подобравшегося Саске. То, как неторопливо, но напряженно он тронулся с места, опираясь на колени. Как его сильные ладони опустились на плетеный жесткий ковер и стали опорой телу. Как его аура ловко и завораживающе соскользнула с тела на руки, кольцами спустилась по пальцам к полу и распустилась игривой почти белоснежной паутиной под моим телом. Темно-синие пятна на тонких линиях напомнили мне робкую капель, и тогда картина стала такой красивой, что дыхание перехватило. Саске, словно игривый грациозный хищник, точно знающий, что добыча никуда не денется, перебрался через мое неподвижное тело, на короткое мгновенье задевая кончиком носа мой нос. От этого мимолетного контакта мое тело пробил электрический ток и крупная дрожь, смешавшаяся с короткими вспышками боли. Боль вспыхивала и гасла, как искры, то там, то здесь, попеременно сменяясь и сливаясь с новыми вспышками. В местах своих ран, прямо сквозь ткань компресса, я видел прорастающие алые бутоны, которые медленно раскрывались в пышные цветы и совершенно ничем не пахли. Саске убрал покрывало, обнажая мое покалеченное его же руками тело. Окинул взглядом каждую рану, словно зверь в подробностях вспоминающий, как именно оставлял укусы на теле своей добычи. Мое дыхание сбилось. Я не мог оторвать взгляд от его диких глаз, но это не помешало мне увидеть скользнувший по бледным губам хищный оскал. Нет, даже не так. Сначала Саске провел языком по своей нижней губе, увлажняя кожу, а затем его губы растянулись в кривом оскале, обнажая зубы. Он подхватил мои ноги под коленями и медленно, управляя мной, как марионеткой, развел их в стороны, наслаждаясь тем, что я не скрыл гримасу боли на своем лице. В данной ситуации скрывать это было выше моих сил. Я слаб. Перед ним я беззащитен, как маленький зверек с вспоротым брюхом, но с еще не угасшей жизнью в разодранном тельце.  — Чшш… — сев между моих разведенных ног и придерживая их на весу лишь благодаря своим коленям, подтолкнутым под бедра, Саске склонился и прикоснулся пальцами к моим похолодевшим ладоням. Я не боюсь его, это другое чувство, но все равно так приятно и тепло от его ладоней уверенно скользящих вверх по моим рукам. И отрезвляюще больно, когда подушечки компресса отлипают от ран и валятся на пол, выпуская кровь. Я всхлипнул, дернувшись и замирая от ноющей боли в шее. Всё. Всё болит. Горит. Саске склонился и прикоснулся губами к моему впалому животу. Его ладони скользнули по моей груди и бокам, оглаживая и грея, и причиняя боль от новых содранных компрессов. Язык, словно царапая, скользнул по коже ниже пупка. Руки переместились на внутреннюю сторону бедер, скользя по мягкой плоти, но не нажимая на нее, лишь растирая кровь, как краску по живому смуглому холсту. Я не выдержал. Застонал и выгнулся грудью вверх, когда его язык мощным колючим ежом скользнул, вдавливаясь в кожу, чуть выше тазовой косточки. Больно. Все тело ломит от боли, но в голове пустота и нега. А на коже сплошная кровь. И руки Саске, его щека, губы и кончик носа, его колени — все в крови. Темно-алое грязное марево… Саске смотрит на меня дико и блаженно, прижимаясь щекой к моему согнутому колену и всматриваясь в мои глаза, читая эмоции, следя за ними. Его глаза затянуты дурманящей дымкой и в глубине зрачка сверкает адское пламя. Он тянет время, но дает нам обоим возможность в полной мере насладиться сменой ролей. Именно насладиться, потому что если я раньше считал, что играю ведущую доминирующую роль, то теперь понимаю, насколько сильно заблуждался.  — Ты мой, Наруто, — его голос прозвучал неожиданно грубо. Он не ставил факты, а отдавал приказ. Опустив мою ногу, навис надо мной, проводя ладонью по шее, смахивая компресс и сдавливая пальцами кровоточащую рану. — Слушайся меня, — почти рычание, тихое, грозное. Меня затрясло, когда его палец, выпуская наружу целый букет алых бутонов, на фалангу протиснулся в пулевое ранение на шее. Всплеск боли слился с накатывающим возбуждением и…отступил. Боль потекла прочь из меня вместе с кровью. Вместе с цветами, которые полезли из моего рта, и часть их кровавых тел была уничтожена языком и губами Саске. — Никогда больше не смей уходить, — укусив за губу, Учиха убрал руку от моей шеи и размазал кровь по плечу и ключицам. — Ты сам меня выбрал, поэтому теперь подчиняйся, — дернув за волосы в бок, он с силой отклонил мою голову, чтобы открыть доступ к шее и впиться в нее на изгибе зубами. Не больно, просто куснул и сразу лизнул кончиком языка, а потом зарылся носом в мои волосы выше уха, пачкая пряди кровью со своего лица. И я опять не возражаю. Это даже не подчинение с его стороны, а какое-то радостное смирение в глубине меня самого. Я не вижу его глаз, меня трезвит боль, и я понимаю все его слова так, словно ждал их всю свою вечность.  — Понял? — он приподнялся, возвращая положение моей головы лицом к себе, чтобы заглянуть в глаза и найти ответ. Только положительный ответ. Отрицательного не может быть. Он не предусмотрен этой вселенной и никакой другой. Его не существует.  — Только твой, — прозвучало, как клятва. Пожизненное, вечное, добровольное рабство. Как так получилось, что жертвой был он, а кровавый контракт по продаже души подписываю я? Его губы впились в мой рот, терзая. Язык отнял волю, рот — дыхание. Саске скользнул мокрой от крови рукой между моих ног, растерзал глубокую царапину с внутренней стороны правого бедра, вырывая и глотая мои стоны и всхлипы. Жадно, дерзко, беспощадно он ел меня так, как умел только он. Болезненно, всецело и топя в предательской нирване моего собственного свихнувшегося разума. Пальцы проникли в меня с напором, не воспринимая и преодолевая сопротивление и давление тела. Растянули, причинили новую боль и иссушили изнутри моей же кровью. А пока они тянули и принуждали, я, непослушными ранеными руками, с треском рвал на Саске белую футболку, превращая ее в грязную от крови тряпку. Поскольку Учиха ходил в темных свободных спортивных штанах, то стянуть вещь за резинку ниже бедер вместе с бельем ему не составило труда. Одно ловкое и резкое движение. Затем скольжение ладони по члену, чтобы кровь была и там. Но ее мало. А раз надо больше, значит он мажет органом по ране, вынуждая меня скулить и извиваться, а потом…он проникает в меня. И тогда крик. Не от боли и не от удовольствия. Просто…просто крик. Он обнажает мои чувства, дает волю замкнутым спрятанным эмоциям. Расправляет за спиной давно проклятые и сожженные крылья. Освобождает от старых оков, которых я не замечал и надевает новые, которые я жажду. Руки Саске обвивают мое тело. Его губы целуют мою шею и плечо, зубы кусают кожу. Он рычит, когда поднимается на одной руке, второй придерживая мое бедро, и всматривается в лицо, вдалбливаясь в меня жестко, грубо и размеренно. Не срываясь, не сбиваясь, не замедляясь, но и не переходя на какой-нибудь рваный бешеный ритм. Толчок. Скольжение назад. Толчок. Мой скулеж и, кажется, слезы. Толчок. Мгновение пустоты. Толчок. Звон в ушах. Толчок. Ему нравится, он не отводит жадного взгляда от моего лица, держа один и тот же ритм, заставляя нас не просто утопать, но и осознавать это погружение. А меня скручивает изнутри. Спина трется о мокрое багровое покрывало подо мной. Я соскальзываю с него при каждом толчке, который выбивает из меня дыхание и какое-то внутреннее потаенное существо. И вот, когда мы уже в полной мере осознанно «видим» друг друга, и Саске понимает, что я в чувствах и знаю, что мои слезы — билет к покорности, он срывается на куда более сильный ритм. Он вбивается в мое изнемогающее тело быстрее, резче, словно всаживает нож в тело ненавистного врага — удар за ударом. Запрокинув голову и упираясь затылком в матрас, я выгнулся, насколько позволяло тело. А позволяло оно непозволительно многое. Саске сжал в ладонях мои бока, разрывая две раны и позволяя крови струями скользить по моей спине и его рукам, литься густыми каплями вниз и распускаться цветами в моем больном разуме. Теперь он не просто брал меня, как получается, а насаживал мое тело на свой член и рвал им меня изнутри грубыми жесткими толчками. И я кричал, выгибаясь и желая только одного — сильнее, больше, до потери сознания. До конца жизни. Мое сердце на какое-то мгновение остановилось. Я точно это знаю — Курама исчез, растворился за маревом между реальностью и леденящей потусторонней тьмой. Оргазм заставил мое тело остановиться. Полностью. Замереть и перестать функционировать, чтобы следом, вместе с моими открывшимися глазами, запустить обновленный механизм с еще более усиленным старанием. Меня накрыло удовольствием и блаженной негой. Саске прижимал меня к себе с уверенностью и только что обретенной властью. Как свою собственность, которой я теперь добровольно стал. Его собственность. Вещь. Оружие. Мне плевать кто, главное, что его и он сам этого хочет. Мы оба хотим. Тихо выдохнув, я блаженно улыбнулся и зарылся пальцами в черные пряди на его затылке, пачкая их своей кровью. Губами прижался к виску, ожидая пока Учиха отдышится, переживая свою собственную волну удовольствия. Так классно. Так полноценно быть рядом с ним, прижиматься к его телу и знать, что возможно мои чувства взаимны. Саске поднялся на руках, отпуская меня и сразу цепляясь взглядом за мои глаза. Хмуро присмотрелся и, увидев нечто удовлетворяющее его, расслабился.  — Так-то лучше, — прижав ладонь к моей щеке, он провел большим пальцем по верхней полоске-шраму. Затем наклонился и невесомо поцеловал в губы, позволил мне коротко ответить на этот поцелуй и даже не возражал, чтобы я мимолетно скользнул языком за границу его губ, задевая края зубов и кончик его языка. Что же получается? Чтобы покорить его, мне надо было покориться ему?  — Нет, — он несильно сжал в ладони мою челюсть, останавливая поцелуй. — Теперь тебе надо излечиться. Еще один раунд убьет. Твое сердце уже останавливалось, — в глазах мелькнула надменная усмешка, которую перевешивала серьезность. Он показывает мне, что уже не так прост, как раньше и мне стоит считаться с ним. Он прав. Если не начну относиться к нему серьезнее, то в следующий раз он может меня действительно убить.  — Еще немного, — но даже если сейчас Саске отталкивает меня, я все равно знаю, что он так же, как и я, хочет продолжения. Даже такого яростного, но одного раза мало нам обоим. Учиха недовольно, явно проигрывая моей мольбе, простонал, упираясь лбом в мой лоб и глубоко дыша. Заглянул мне в глаза, и в его собственном взгляде читалось то же желание, что терзало и меня. Саске подчиняет меня, но и сам ведется на моем поводке. Поморщив переносицу и снова хмуря брови, он сделал упор на руки и медленно качнул бедрами, выходя и входя в меня наполовину опавшим членом. Ненадолго, конечно, опавшим. Энергии в нас хоть отбавляй. Я облизнул искусанные кровавые губы, обжигая его и обжигаясь в ответ голодным взглядом. Его движения безболезненные, гладкие, скользкие и такие приятно тягучие… Я жарко охнул, чувствуя трепет внизу живота. Боли больше нигде в теле не было. Нервы охватывает удовольствие от секса. Теперь уже точно от секса, а не от слияния наших эмоций и молчаливой борьбы. Анус тянет и от внутренней стимуляции жар поглощает клеточки тела. Очень приятный жар возбуждения. А в мозгу воет неудовлетворенная похоть.  — Ох! — меня резко дергает от неожиданного чувства внутри. Не получается больше удерживать четкий взгляд на глазах Саске, но я успеваю заметить, что он всматривается в мое лицо. — Ах! Нн… — не могу. Это чувство внутри, оно такое…ласковое. Но от этой ласки хочется стонать. — Еще немножко, Саске… — я вцепился ладонями в его предплечья, доказывая, что со мной все в порядке и от этого второго раунда помирать я не собираюсь. Что меня накрывает вовсе не безумие, а вполне обычное удовольствие. — С-саске… — мой голос жалобный, пошлый. Даже меня самого возбуждает. Учиха приблизился губами к моему приоткрытому рту. Его дыхание смешалось с моим, как и тихие постанывания. Дрожь стала обоюдной, тела распалило удовольствие. Чистое, неприкрытое удовольствие. Совсем не безумное или отчаянное, а нежное, игривое и теплое, позволяющее не мучиться, а наслаждаться. Я закрыл глаза, прислушиваясь к очень даже мелодичным стонам Саске и к ощущению его члена внутри меня. Движения иногда сбивались, но нам так нравится. Мы просто чувствуем друг друга и занимаемся…любовью. Точно, это же не секс. Секс был до, а сейчас… Распахнув глаза, я жалобно застонал, выгибаясь и кончая от того, каким потрясающим было лицо Учихи в момент, когда он кончал. Брови сведенные «домиком», приоткрытые покусанные и перепачканные кровью губы; румянец, сливающийся на бледной коже с красными разводами; капельки пота, стекающие от виска к шее; томный стон полный удовольствия и влюбленный взгляд черных, но сияющих чистотой глаз. Мне пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы не признаться ему в любви прямо здесь и сейчас. А так хотелось… Но вместо слов я порывисто и чувственно поцеловал его, как не целовал никогда прежде. Почти с отчаянием, но с томительной лаской впиваясь в его губы и скользя языком во рту. И он ответил мне точно таким же долгим поцелуем. Поцелуй с взаимной любовью, в которой мы никогда не признаемся друг другу вслух.