Скользя по лезвию ножа

Часть III Глава 24. Вероятность подчинения. Поутру море стало кристально-прозрачным. Вода заметно отошла от берега, но отлив этот недолгий. После обеда уровень воды не только вернется, но и поднимется выше. К ночи волны станут мощными, а небо заплачет проливным тяжелым дождем из черных яростных туч. На время шторма храм будет закрыт, а остров перестанет быть безопасным местом. Говорят, что раньше с этой земли неоднократно все смывало цунами, но смещение земных плит из-за подводного вулкана изменило положение острова. Часть его ушла под воду, а после обрушения скал появилась магнитная аномалия. Поэтому острова нет на картах и найти его можно только со слов тех, кто точно знает о его расположении. Здесь не работают компасы, и заблудиться в море при поисках очень легко. Наше безопасное место одно из опаснейших. Случись чего, никто не узнает. Мертвая точка. Прямо маленький бермудский треугольник. Меня не пугает жить на таком острове. Более того я все время ищу опасность в своем окружении, но тщетно. Ни куча убийц живущих по соседству с моей семьей, ни остров смерти, который хоронил в своих водах сотни людских жизней, ни собственное безумие. Последнее должно волновать в первую очередь, чтобы ситуация не вышла из-под контроля, но проблема в том, что все уже давно плывет по течению. В моей жизни так точно. Вся моя жизнь в какой-то момент превратилась в иссушенный жалкий ручеек, остатки которого текут туда, куда его направят. Но я до последнего не хотел этого замечать. А ведь раньше я был таким же морем, как-то, что омывает сейчас мои ноги. Сильные полные воды, смертоносные в гневе и никому непокорные, стихийные, бесстрашные. Сила, которая пугала моих врагов, безграничность амбиций и жадности. Меня боялись не за способности или влиятельность матери и учителя. Передо мной дрожали из-за своей никчемности и слабости, когда осознавали, что ничего им не поможет спастись от моей неукротимой жажды крови и решительности в выполнении поставленных целей. Я считал себя просто маньяком, который обманул пару человек называя себя киллером — убийцей, работающим за деньги, а не просто ради крови. Но оказалось, что именно им я всегда и был. Профессионалом, несмотря на вздорный нрав и любовь заниматься какой-нибудь левой херней. И что же я теперь? Или кто?  — Решил скормить себя акулам? — Саске не пошел в воду следом за мной, но остановился у кромки воды, позволяя накатывающим волнам изредка облюбовывать его босые ступни. Хм…а ведь я действительно забыл, что здесь акулы водятся. Да и морские ежи…черт, только иглу в ногу вогнать не хватало или напороться на какую-нибудь ядовитую тропическую рыбку. Башка моя дырявая. Лучше бы мне лоботомию сразу сделали, чем оставили с мозгами в виде дырявого сыра.  — Или устроить рыбное барбекю, — предположение, конечно, хорошее в качестве оправдания за свой необдуманный поступок, но Саске очень красноречиво поморщился и я с ним солидарен. Рыбные блюда уже в горле стоят после водорослей и орехов. Водоросли тут используют в еде так же часто, как соль. Монахи добавляют их почти во все блюда, а сами водоросли пестрят разнообразием своего «состояния»: сырые, вареные, жареные, засушенные, перетертые в муку, маринованные…какие-то еще были, уже не помню. — Ну, ладно-ладно, я искал моллюска с жемчужиной, чтобы сделать тебе предложение. Надо же кому-то брать на себя ответственность после всего, что между нами было, — я насмешливо развел руками, потешаясь с ситуации в целом. Правда, стоит вспомнить прошлую ночь и сразу ясно, что ничего смешного тогда не было и в помине. Но это ведь я. Меня всегда что-нибудь забавляет, когда это не к месту и времени.  — Ну, конечно, — донеслось до моего слуха бормотание Саске, когда он разворачивался, чтобы уйти. От такого насмешливого тона мне даже всерьез захотелось найти этот дурацкий жемчуг. Я на мгновение залюбовался его профилем и фигурой, которая так странно контрастировала на фоне морского берега и кромки леса. Сунув руки в карманы черных свободных бриджей — мы все здесь носим легкую по максимуму простую одежду из-за постоянных тренировок и тропического климата — Саске прикрыл глаза, когда отворачивался и в этот момент ветер порывисто ударил ему в лицо, растрепав длинную челку. Учиха сейчас похож на пирата, которого бросили на необитаемом острове. Не хватает только татуировки на исцарапанном мною торсе или плече. Эти царапины, синяки и укусы будут еще долгое время держаться на его светлой коже, а вот на мне уже почти ничего не осталось. Такие простые ранки заживают слишком быстро. Даже обидно немного.  — Не уходи далеко! Я недолго! — крикнул я Учихе вслед, забавляясь с его недоверчивого хмурого взгляда брошенного из-за плеча.  — Ты серьезно что ли? — недовольно уточнил Саске, и я понял, что да, я серьезно. А ему явно надоел этот берег, поэтому мне стоит поспешить, чтобы Учиха не заскучал и не решил вернуться в храм без меня.  — А ты сомневаешься в моей решительности? — не дожидаясь ответа, я сделал шаг к глубине и с прыжка погрузился в воду с головой. Стайки рыбок пугливо разбежались по сторонам, а пузырьки на мгновение ослепили меня. Я сильнее ударил ногами по воде, уходя вниз ко дну, усыпанному песком, камешками, кораллами и ракушками. Не то, что бы я сильно рассчитываю действительно что-то найти, но с пустыми руками возвращаться не хочется. Какую-нибудь хрень все равно найду. А на акул наплевать, их вполне могло утащить в море с отливом. Здесь, на дне, мои галлюцинации радостно взыграли новыми красками и образами. Я не могу отделаться от чувства, что рыбы следят за мной, что их бездушные глаза наблюдают и изучают меня. Развивающаяся паранойя, конечно, точно не радует, но заставляет иронично усмехаться с этих выпученных тупых глаз на фоне цветной искрящейся чешуи. Вода сияет, как мелкий дождь в очень солнечный день. Только радуги не хватает. В этом сиянии рыбки словно бы оставляют за собой дымчатый след, который вскоре растворяется или сбивается другими рыбками. В итоге вода похожа на сгусток парящих витиеватых лент и тумана. Мне главное не сильно зацикливаться на этих образах, а то вынырнуть не смогу, если накроет каким-нибудь приступом. Дно встретило меня своим ярким своеобразным миром, который завораживает новизной и недосягаемостью. Живность то пугливо пряталась по норам и щелям в кораллах и водорослях, то с любопытством следовала за мной, пока я брал со дна более-менее приглянувшиеся ракушки и раскрывал их ногтями. Пустышки. Одна за другой. Я даже не знаю, как должна выглядеть та ракушка, которую я ищу. Лишь помню классический вариант их внешнего вида, и то из декора в бутиках. Я впустую продвигался дальше, иногда всплывая, чтобы перевести дух и с каждый разом ныряя все глубже и глубже, пока не добрался до скалистой ямы с потонувшей на ее дне старой яхтой. Такие в наше время можно встретить только у каких-нибудь стариков, которые и не рискнули бы выйти в плавание на столь доисторической посудине. Ну, что ж, может с кладом больше повезет, чем с жемчугом? Но прежде, чем нырнуть туда, я снова всплыл и набрал в легкие как можно больше воздуха. От нового погружения и резкого движения поясница отозвалась тупой болью, заставляя меня зависнуть в воде и поморщиться, потирая поясницу. Кости, суставы, сухожилия и мышцы не царапины и не раны, чтобы тело сфокусировалось на их исцелении, поэтому боль остается, как напоминание, что я таки еще смертный человек, а не какой-нибудь биологический робот. Как жаль, что тело у меня не резиновое, чтобы легче переживать последствия нашего с Учихой грубого секса. Хотя в этот раз мы увлеклись немного иначе, чем иногда бывало. Животный секс вперемешку с проблесками разума и нового шага к близости. От приятных и не очень воспоминаний, я усмехнулся и плавно нырнул в яму, цепляясь руками за кораллы и скалистые выступы. *Флешбэк*  — Это, по-твоему, насилие?.. Это из…издевательство…а не… Ох! Вот так еще раз… — Саске измывался над моим телом так, как умел только он. Не насиловал, не причинял вреда, как я умолял, а заставлял выть от странного тяжелого чувства в груди и во всем теле. Я хотел разрядки и выхода эмоциям, которые затопили мой воспаленный разум. Ему всего лишь надо было причинить мне боль, как он это уже делал ранее. Истязать мое тело и дать место чувствам, которые настойчиво топят разум и апатию. Но это ведь Саске. Стоит дать ему волю и все уже не пойдет по плану или, тем более, просьбе. Неужели так сложно подчиниться? Что в этом такого? Унизительно? Отнюдь. Он знает, что я уже давно не пытаюсь его унижать или управлять им. Это тоже стало мне безразлично. К тому же мне не составляет проблем подчиняться его воле, так почему нельзя хотя бы немного ответить тем же? Придурок Учиха. Сволочь Учиха. Я со стоном наполнил легкие соленым воздухом, запрокидывая голову и ерзая коленями по колючему песку, натыкаясь на камень и морщась от боли в суставе. Хочется прикоснуться к себе, опустить руки к члену и погладить его, дать себе возможность удовлетворить тело. Но руки привязаны к стволу дерева. Его кора ободрала мне локти, но этого мало, чтобы воспринимать, как пытку. Царапины слишком быстро затягиваются, мешая зуду добраться до моего разума.  — Насилие не всегда болезненный акт, — Саске размашистым движением провел ладонью вниз по моей взмокшей спине. Ладонь остановилась на копчике, а подушечка большого пальца скользнула там, где его член проникает внутрь моего тела. Сначала погладил складочку кожи ануса, а затем проник пальцем внутрь, дополнительно растягивая и неторопливо качая бедрами, проникая внутрь и выскальзывая обратно. Дразнит, сука. Знает, что приятнее всего либо на самом краю, когда уздечкой задевает края или головкой растягивает вход, чтобы проникнуть. Либо когда достает до особого места внутри. Я лишь знаю, что это место — простата, и что это чертовски приятно, когда член на нее не давит, а только задевает. Скользит, дразнит, мажет… Хотя, нет. Тоже здорово если головка цепляется и вдавливает эту шишку внутри, заставляя все тело содрогаться, а в ушах щелкать от ускользающих из головы мыслей. Все это приятно и головокружительно, но в груди ноет пустота, от которой я хотел избавиться с помощью Саске и боли. А боли нет. Только это томление и огонь возбуждения по телу, которое бережно прячет внутри себя ноющие холодные дыры. Эти дыры может заполнить только кровь и крики, но никак не тепло и трепет.  — Ублюдок ты… — я рыкнул, бесясь на себя за то, что слушаюсь его и не рву эту чертову веревку на руках. Я действительно мог бы просто сорвать ее и размозжить голову Саске о чертово дерево. Но вместо этого даю волю наиболее пошлым стонам, чтобы они затмевали собой мое внутреннее негодование и наполняли тело слабостью. Лучше сейчас расслабиться и смириться, иначе точно поддамся гневу и наваляю Учихе так, что костей не соберет. Смешно. Не хочу его травмировать без особого повода, но хочу, чтобы он растерзал меня на куски.  — Наруто, — сжав в кулаке копну волос, Саске потянул за них на себя, заставляя запрокинуть голову и изогнуться в пояснице. Внутри стало очень тесно и немного сухо. Нам не хватает смазки, но в этом хотя бы плюс к остроте ощущений. Жаль, что внутри только трет, а не рвет. Саске, кажется, тоже немного больно. С такой интонацией он обычно шипит не из-за приятных ощущений. — Что творится в твоей голове? — отпустив мои волосы, чтобы я так сильно не изгибался, Учиха подсел под меня, раздвигая мне ноги, и заставил насадиться на его член до основания. Дрожь неконтролируемым потоком скользнула по моим ногам, и на мгновение я перестал их чувствовать. Черт, это и приятно, и бесит!  — Хаос, разве не ясн…ооххх… — я вцепился ногтями в кору дерева, раздирая ее и оставляя глубокие борозды. Одна рука Саске скользнула по моему члену, ладонью приласкав ствол, а затем пальцами смяв увлажнившуюся головку. Вторая рука скользнула ниже между бедер, оглаживая кожу и сминая в ладони мошонку, массируя и поглаживая пальцами участок кожи между яичками и растянутым на его члене анусом. Да почему это так приятно?! Даже слишком. У меня радужные круги растекаются перед глазами, словно волны на водной глади. В ушах шумит море и тихий далекий перезвон вперемешку с криками изредка просыпающихся на скалах чаек. Рука Саске с промежности перемещается выше по бедру, животу, ребрам…к груди. Пальцы касаются напряженных сосков, и это прошибает меня искрой тока от сердца до головы и кончиков пальцев ног. Соски ноют, не давая мне ответов на то, почему они такие чувствительные, а Учиха поглаживает их подушечками пальцев, теребит и пощипывает, плавно двигая бедрами и заставляя меня послушно покачиваться на коленях. Его вторая рука не в такт поглаживает и мнет мой член и яйца, дразня и не давая разрядки, но заставляя стонать от нетерпения и ерзать, поддаваться бедрами ему навстречу. Хочется, чтобы он хотя бы схватил меня за волосы и до скрипа позвонков изогнул тело дугой. Чтобы ладонь обожгла ягодицы и бедра ударами. Чтобы вытрахивал из меня хриплые крики на этом песке, не заботясь, что я могу наглотаться грязи. Или чтобы заломил руки за спину до вывиха суставов. Чтобы потом перевернул на спину, сжав в ладони мою голову, и вставил свой член мне в глотку, заставляя давиться, но не давая шанса перевести дыхание до тех пор, пока не кончит, пачкая мой рот своей спермой. Все такой же терпкой и сладковатой, как и раньше. От воспоминаний вперемешку с фантазией возбуждение охотно усилилось, томительным болезненным огнем разливаясь внутри живота, бедер и половых органов. Даже яйца заныли и это вроде бы больно, да не так, как мне хочется.  — Саске, ну, пожалуйста… — я захныкал от неудовлетворенности и отчаяния, что вот-вот сорвусь и наврежу ему, а Учиха все равно не спешит меня щадить, наказывая только томительной лаской и долгими медленными движениями бедер. Он ведь мучает и самого себя, но все равно продолжает истязать неторопливо и ласково.  — Ты готов умолять? — в его голосе проскользнула издевка и удовлетворенная насмешка, но мне плевать. Я не настолько горделивый, чтобы беспокоиться о чувстве собственного достоинства. Меня давно смешали с грязью, в которой я, вопреки ожиданиям, не утонул, а стал королем. Ну, а как иначе назвать то дерьмо, в которое я так идеально вписываюсь и им же живу?  — Я давно готов на многое, Учиха, — прорычал я, прожигая его дерзким взглядом из-за плеча. Но взгляд тут же сошел на «нет», стоило Саске прильнуть ко мне всем своим горячим телом, прижимая ладонь к моему лбу и притягивая голову для короткого поцелуя в скулу. А для закрепления еще и лизнул, изнутри пожирая меня черным пламенем своих бездонных глаз. « — Наруто, у людей не бывает полностью черных глаз, — Кушина вздохнула, оставляя пузатый бокал с вином на декоративный круглый столик. Ее мягкие пальцы зарылись в мои непослушные растрепанные волосы, отросшие так, что уже не было видно ушей. — И куда Пейн смотрит? Тебя надо подстричь, — мама чуть сморщила свой аккуратный носик, но ее рука не выскользнула из волос, а продолжила свой путь, гладя меня по голове.  — Мааам, — я запротестовал, убирая ее руку из волос, которые она выдергивала своими ласками. Поерзав на ее коленях, чуть не свалился, но она вовремя подхватила меня за бока, со смехом уютно усаживая в своих объятиях и тиская, как плюшевую игрушку. Я недовольно засопел, но не сопротивлялся. Уже знал, что это бесполезно. — У той девушки действительно были черные глаза! — я не обижался, что она мне не верит, но одновременно с этим был возмущен данным фактом. Хотелось доказать, что я говорю правду, но предъявить доказательство было нельзя.  — Наруто, — она с улыбкой, поцеловала мои ранки на щеке. Они заживали долгое время, и теперь оставалось только дождаться, когда слезет корочка, чтобы уже навсегда остались шрамы. Ох, как она меня ругала за эти раны! От поцелуев царапины сразу же зачесались, и я сжал руки в кулаки, напоминая себе, что трогать их нельзя. Пейн потом точно накажет за то, что его будет отчитывать Кушина.  — Черные глаза принадлежат ведьмам, — вдруг нахмурилась она, серьезно смотря на меня. Тогда я еще не знал, что она запугивала меня в шутку, и всерьез поверил ее словам. А что еще взять с восьмилетнего ребенка? — Ну, принадлежали, — перестав хмуриться, Кушина снова ласково мне улыбнулась и погладила по голове. Опять. — В наше время ведьм уже не существует, но у их потомков сохранилась одна отличительная черта. Черные глаза. Они могут заколдовать тебя, Наруто, — теперь я понимаю, что она подшучивает, но все равно пугливая стайка мурашек оставила свой отпечаток вниз по спине.  — Мааам! — я возмущенно забрыкался, вырываясь из ее не по-женски крепких рук. — Ты же издеваешься надо мной! Это не честно! — звонко рассмеявшись, она позволила мне ускользнуть из ее рук и убежать прочь из гостиной комнаты.  — Берегись, Наруто! Иначе они тебя заколдуют и никогда уже не отпустят! — кричала она мне вслед, смеясь, а я злился, что так легко попался на такую глупую шутку.  — Заколдуют, ага, — пробурчал я обиженно, доставая из-под кровати стеклянную банку, плотно закрытую железной крышкой. Прозрачная зеленая жидкость внутри тихо булькнула, а два черных человеческих глазных яблока с торчащими нервами колыхнулись. — Никого они не заколдуют! — я убеждал себя, что не поверил в слова Кушины и вылил содержимое банки в унитаз только потому, что мне не нравились те глаза. Не хотел признаваться даже самому себе, что испугался ее неправдоподобной истории и предупреждений о колдовстве». Кто же знал, что такие давние ее слова окажутся чуть ли не пророчеством. Кто же знал, что я встречу Саске с его ведьмовскими глазами, которые уже давно меня заколдовали и никогда не отпустят. Иногда до иронии смешно, насколько правы могут быть родители даже сами того не подозревая.  — Тогда расскажи мне правду, — нечестное требование. И когда он только успел понять, что я вру, рассказывая о потере памяти? Зачем ему вообще знать, что со мной было…неисправимый упрямец.  — Ч-что именно? — кстати, да. Я много чего знаю, и правда бывает разная. Так какую же именно правду он хочет знать?  — На. Ру. То, — гортанное раздраженное рычание на ухо, от которого у меня мурашки побежали по спине сбиваемые резким толчком. — Ты, кажется, хотел грубого секса? — голос обманчиво ласковый и заискивающий. Он пытается давить на меня шантажом! Обидно только, что мне хочется поддаться. — Не вынуждай меня всю ночь ласкать твое тело не оставляя ран, — да кто ж тебя заставляет? Вот он я, сам готов на коленях ползать, бери — не хочу. Так ведь, сука, хочет и не берет. Я раздраженно зарычал, рванув руки, но Саске мгновенно прижал их обратно к стволу дерева, не дав мне разорвать чертову тряпку. Моя футболка, которую он использовал вместо веревки теперь только на тряпки и годится.  — Саске, не выводи меня, — я начинаю злиться. Дыхание глубокое уже не из-за секса, а из-за гнева. Мне приходится крепко стискивать зубы, чтобы не вцепиться ими в так удобно подставленную перед моим носом бледную руку. Не составляет труда представить, как легко будет разорвать эту тонкую кожу, впиться клыками в мясо, и кровь потечет по языку в горло солоноватым напитком, смягчая мой пересохший рот. Я нервно облизнулся, мгновенно вспоминая тех охранников в камере, которых когда-то в безумстве загрызал и ел. Человеческая кровь и мясо…они не казались мне вкусными тогда, но стоит подумать о том, что я откушу кусочек Саске, как рот заполняется слюной и зубы назойливо чешутся.  — Наруто, — его горячее дыхание мне на ухо и шепот выбили из головы зарождающуюся жажду крови почти мгновенно. Человеку нельзя владеть таким голосом. Это незаконно. Он выбивает у меня землю из-под ног одним своим тембром и томным дыханием. Оно становится особенно горячим и головокружительным, когда Саске нарочно делает несколько движений, стимулируя свой член внутри меня. — Наруто… — я знаю, что он делает это специально, но все равно сводит с ума своими зазывающими стонами и руками, жадно и изучающе скользящими по моему телу.  — Меня там насиловали, — мои губы дрожали, как и все тело. Мне было неприятно говорить правду и приятно, что Саске поощрял мою капитуляцию своими откровенными прикосновениями. — Всем руководил Итачи, Орочимару лишь у него в подчинении. Не знаю почему, но Змей боится твоего брата или того, кто за ним стоит. Они ставили на мне эксперименты. И не только на мне. На множестве других людей, — я закрыл глаза, отдаваясь рукам Саске, когда он развязал тряпку и, держа мои ладони в своей ладони, стиснул их, согревая пальцы. Он даже остановился, чтобы не сбивать меня с мысли, но я, если честно, не знаю, что еще рассказать, чтобы эта информация была ему полезна. — Я больше ничего не знаю о твоем брате. Остальное уже рассказывал…  — Я спрашивал не о нем, — не о нем? — Я спрашивал, что творится в твоей чокнутой голове, — не хочу признаваться в этом, но мое сердце пропустило удар и забилось чаще, стоило только предательской мысли с осознанием его слов скользнуть в голове. Он интересуется мной, не братом. Он спрашивает обо мне, а не о нем. Он пытает меня ради правды обо мне же. И никакого, мать его, Итачи… Прекрати, Наруто! Успокойся. Не иди на поводу у этих чувств. Ты уже влюблен, не надо влюбляться снова. Не надо верить, что эти чувства могут быть сильнее. Не надо позволять им обновляться. Так не получится привыкнуть и подчинить их. А в груди предательски исчезает дыра. Ее заливает теплом и фейерверком чувств. Какое смешное и гнусное самопредательство.  — Препарат. Он делится на три стадии применения. Меня накачивали ими до потери памяти. Я видел то, чего нет. Тонул в бесконечных неправдоподобных кошмарах. Казалось, что шла вечность, когда на деле оказывалось лишь несколько часов сна между кормежкой и сексом. Секс, как прием пищи — стабильный ритуал, — меня резко прорвало на слова, поток которых я не был в силах прервать. Саске слушает, он никому не расскажет, он ценит мое доверие к нему, а я не требую отвечать тем же, и нас это устраивает. У нас почти симбиоз. — Я сходил с ума с самой первой дозы. Я убивал тех, кто ко мне неосторожно подходил. Я ел их, когда знал, что голод становится опасно сильным. И я выживал. Я должен был выжить, иначе просто возненавидел бы себя, поэтому боролся, как только мог, — Саске обвил руками мой торс, а голову положил на плечо, слушая тихую сбивчивую речь и ничего не комментируя. Не мешая мне сделать то, что, наверное, было нужно уже давно — выговориться. — Мне мерещилось очень много разных вещей. Незнакомые люди и страны, которые уже не существуют. Языки, которых я не знаю. Я жил другими эпохами, а когда умирал там, просыпался в этой реальности. Не пойми неправильно, — я иронично усмехнулся, нервно передернув плечами. — Я не жалуюсь, но в голове у меня такая каша, что ни одна психлечебница не сможет исправить. Галлюцинации остались со мной и от них уже никуда не деться.  — Изменилось не многое, если ты об этом, — в ответ Саске фыркнул не менее иронично, чем я усмехался. Он отчасти прав, говоря так. Я и раньше не был человеком с нормальным складом ума. — Раньше ты, правда, разговаривал с живым Курамой, а не воображаемым. И не останавливался посреди коридора, чтобы потупить несколько минут в пустое пространство. Не имел склонности к мазохизму, не ворочался во сне так, словно за тобой стадо динозавров гонится, не игнорировал уход за своей внешностью…  — Ой, заткнись! — не желая слушать продолжение моего «после» я несильно пихнул Учиху локтем под ребра. Только рассказов о моих новых недостатках мне и не хватало. Особенно про внешность! Не надо слушать этого вруна, я за собой слежу и ухаживаю! Просто косметика теперь не для меня и тело стало грубее из-за перехода на более взрослый этап. — Ты чего разболтался вдруг? Язык чешется? Не нравится, мог и не спрашивать! Я вообще не собирался ничего рассммм! — я одновременно был возмущен и рад тому, что Саске нагло заткнул меня поцелуем. Но покорил меня не поцелуй, а скользнувшая перед ним улыбка на губах Саске. Хотя так легко сдаваться я все равно не намерен. Чисто принципиально и для поддержания имиджа. Поэтому я неправдоподобно воспротивился. Учихе ничего не стоило прервать такие лживые попытки сопротивления и, снова прижав меня к этому злосчастному дереву, подхватить ладонями под ягодицы, растягивая их в стороны и резко толкаясь в меня. От нашего недолгого перерыва все успело достаточно сильно подсохнуть на краях, и я зашипел, морщась от боли и буквально чувствуя, как вокруг ануса по коже тянутся трещинки. Саске ответил мне таким же тихим шипением, а затем укусил за шею чуть ниже затылка. Больно укусил, буквально вгрызся зубами так, что я услышал треск рвущейся кожи, а вспышка боли ударила в голову не хуже алкоголя.  — Что еще ты видишь? — он слизнул выступившую на рваных ранах кровь, путаясь языком в кончиках моих волос. Прижал ладонь к моему горлу, поддерживая меня и в этот раз не прекращая двигаться, чтобы дать мне выговориться. Более того, он поощряет меня глубокими резкими толчками, которые выбивают из моей груди воздух, заставляя захлебываться стонами и всхлипами.  — Я вижу… — как лунный свет вплетает свои лучи в твои растрепанные волосы и они отливают черной синевой, такой же темной и далекой, как ночное небо без звезд. Я вижу, как твои глаза топят и пожирают меня, всасывают в свою бездну и отнимают волю и разум. Я вижу, как твоя кожа в ночи обретает нереальный керамический оттенок, и ты становишься похожим на существо из мистических сказок, а не на человека. Когда смотрю на тебя, на фоне я вижу, как звезды, мерцая, падают с неба и сливаются в единый поток. Я вижу, как твоя белая паутина с почти черными капельками, сияет ярче звезд и оплетает все мое существо, яростно и безжалостно связывает внутреннего зверя по рукам и ногам. Я слышу, как эти капельки перезванивают, словно тонкие крошечные колокольчики. Я многое вижу, но об этом ничего тебе не расскажу. — Я вижу ужасные и прекрасные вещи. Такие, о которых люди могут только мечтать и их же страшиться. И я ни о чем не жалею, — а в тенях кустов и деревьев скользят другие тени. Черные силуэты и их разноцветные любопытные пустые глазницы. Они не пугают, я привык игнорировать их, как плод нереальности, но они всегда были здесь — со мной. Их костлявые пальцы сжимают мне ноги по ночам под одеялом. Их мокрые холодные языки с гнойными волдырями и сухой коркой от ран ласкают мне спину, когда я совершенно один. Их голоса шепчут мне о том, что было, будет и не произойдет никогда. Плевать. Теням меня не побороть. Мне только надо вернуться к Кураме и лис быстро разгонит этих скользких тварей по их дырам в мрачных углах. Мои страхи, нерешительность, неуверенность — они мое отрицание и противоречие желанию прожить остатки дней без сожалений и оглядки на прошлое.  — Расскажи мне потом еще, — неожиданно острые зубы Саке переломили мне хрящик в ухе. Не знаю, специально он или просто не рассчитал силу, но боль обожгла от лица, по шее вниз до груди, и там растворилась, оставив лишь горячее тепло вокруг ноющего, исцеляющегося уха.  — А не пожалеешь? — слова прозвучали с вызовом, который стер новый соскользнувший из горла стон. Я нахмурился, утыкаясь лбом в свои руки, чтобы не стирать кожу об изрядно поцарапанную мной же кору дерева. И когда я только успел снова прилипнуть к этой деревяшке? Словно держаться больше не за что.  — Я пожалел, когда связался с тобой. С тех пор жалеть стало нечего, — Саске резко опрокинул меня спиной на траву и невысокий куст, оторвав от этого изрядно надоевшего нам дерева. Ветки куста с хрустом погнулись, а сучки неприятно впились мне в спину, но так лучше, чем песок в самых не подходящих для него местах. Впрочем, он и так уже почти везде. Саске наклонился ко мне и в его взгляде я прочел злость. И тьму. В них теперь всегда будет жить эта тьма. И да, во взгляде не было ни капли сожалений. Его душа была выжжена собственным пламенем. Не убита, но сильно и неизлечимо ранена. Этот парень был лишен всего, кроме своей жизни и цели отомстить. Пожалуй, ему действительно больше не о чем сожалеть, как и не на что оглядываться.  — Знаешь, почему ты со мной навсегда? — я зарылся пальцами в его волосы, убирая спадающие длинные пряди, которые, словно вуаль, мешали мне видеть лицо. Учиха нахмурился, не одобряя поднятый мною вопрос и не желая знать на него ответ даже для самого себя. Его реакция вытянула у меня улыбку, которая становилась все шире, безумнее, превращаясь в оскал с блестящими в лунном свете уголками клыков. — Потому что пока ты тонешь во тьме, твоим единственным светом буду я, — стиснув мою шею в ладонях, Саске с силой толкнул меня в землю, не душа, но предупреждая, что стоит замолчать. — А знаешь, почему это так? — но останавливать меня слишком поздно. Это чувство нарастает внутри меня, эти слова пьянят и им нужен выход потому, что они часть моих внутренних демонов. И это сумасшествие сейчас принадлежит не только мне. Какая ирония. — Потому что ты никому больше не нужен, Саске, — я сжал в ладонях его жилистые запястья, а его пальцы сильнее стиснули мое горло, перекрывая кислород медленно и ненавязчиво. Как тиски, сжимающиеся с неторопливыми оборотами ручки. — Потому что единственный, кто готов сдохнуть за тебя — это я. А для всего остального мира ты агнец. Невинная жертва, которую распяли под ногами этого жалкого тупого человеческого стада, — я запрокинул голову, съедаемый изнутри желчью и ядом своей кислотной души. Хрип и ненормальный смех сорвались сами собой. Саске не смог удержать мое горло, когда я воспротивился по-настоящему, отнимая его руки от себя. Если он захотел слушать меня, то пусть слышит до конца. Пусть делит то, что травит меня, раз сам об этом попросил. Раз считает, что жалеть уже нечего, то и провалиться в мою пропасть не испугается.  — Наруто, — его рука проскользнула под мою поясницу, приподнимая тело за торс. Голос твердый, призывающий к спокойствию, которое сейчас мне не подвластно. — Хватит, — хотел бы я сейчас остановиться, Саске, но не могу.  — И ты это знаешь, Учиха. Твою жизнь испортили и разрушили, но ты был в этом не виноват. От тебя хотели подчинения. Хотели, чтобы ты продолжал быть их невинной жертвой, но ты отказался. Стал убийцей и пошел наперекор желанию тупых скотов. За это тебя ненавидят. За это агнец должен нести наказание, — я не уверен в том, что говорю, но слова идут откуда-то глубоко изнутри меня, где разум не властвует над языком. От этих слов начала болеть голова. Она ноет в самой своей середине, заставляла скрипеть черепную коробку и порывисто хвататься руками за волосы. Кажется, словно голова вот-вот пойдет трещинами, они расползутся по кости, как по тонкому льду и хрупкая оболочка развалится. Без нее расплавленный мозг потечет наружу одной сплошной кроваво-белой слизистой кашей. Возможно, только тогда эта боль исчезнет. Но моя цель не свихнуться. Не сойти с ума. Удержать остатки контроля несмотря ни на что. Мне нужен Курама. Я не должен был уходить от него. Я слишком успокоился, что в голове стало тихо, и вот итог. Какой же я идиот. Перестал учиться на собственных ошибках, когда это нужнее всего.  — Неподчинение их…правилам. Агнец оказался волком. Не правильно. Не правильно, — снова смех, снова боль. Как же удержаться за эту реальность? А реальность ли это вообще? Мне нужно говорить и слышать свой голос, чтобы цепляться за него и помнить, что я еще здесь и пока еще жив.  — Наруто! — сжав в ладонях плечи, Саске с силой встряхнул меня, заставляя обратить на себя внимание. Но у меня перед глазами все двоится и истерика не отпускает из своих цепких когтистых лап. — Ты в конец чокнутый, — его глаз коснулась та же безумная пелена, что терзает меня изнутри, а губы тронула болезненная горькая усмешка. Он тоже понимает, что сходит с ума. Просто не так сильно, как я, но зато видит мои метания почти насквозь. Он прямо, как зеркало — отражает меня изнутри своего темного мира. Мое собственное черное зеркало.  — Не я один. Верно? — сначала прыснув, я откинулся назад и резко громко расхохотался, осознавая, насколько плохо складывается все в наших жизнях. Этот смех, как слезы: горький и полный желчи отвращения к самому себе. Слабость и поминальная служба по нашим убитым душам. Не знаю от чего именно так смешно: от веселья или от безумия. А может и от всего сразу, но этот смех одновременно опустошает и наполняет. Он исчез так же быстро, как появился. Я резко замолчал, смотря на далекие и незнакомые звезды. Им плевать, конечно, но все равно, зачем они светят?  — Я перешел границу, — хотелось бы произнести это как вопрос, как если бы я сомневался в своей ошибке. Но сомнений нет, я не сдержался и наговорил лишнего. Поэтому вместо вопроса утверждение. И почему после истерики трезвость в голове возникает так резко и ясно?  — Это точно, — согласился Саске, вздыхая и падая на спину рядом со мной. Он подвинулся чуть выше, чтобы раскинуть руки в стороны, как крылья.  — Сожалеешь? — наверное, если бы Саске все еще был тем мальчиком, в которого я когда-то влюбился, он бы ответил положительно на этот вопрос. Но тогда он не стал бы меня трахать, спрашивать, что со мной и тем более выслушивать весь этот шизофренический бред. Тот мальчик оставил бы все, как есть и поплыл по течению, отдаваясь во власть бурной горной реки с ледяными водами. А этот мужчина, что сейчас передо мной, может встать поперек этой реки, выдержать ее напор и перебороть его.  — О том, что ты свихнулся? — он иронично усмехнулся. Эта холодная нотка отчужденности для меня уже почти родная. — Вот уж точно нет. Поделом тебе. Я специально громко фыркнул и повернул голову, чтобы посмотреть на него. Чуть пухлые светлые губы, острый кончик носа, длинные ресницы, точеные скулы и аккуратный подбородок. Четко выделяющийся кадык на длинной сильной шее, перетекающей в широкие, но худощавые плечи. Саске немного крупнее меня по телосложению, мышечная масса больше, выше рост. Он не выглядит как качек. Скорее уж, как среднестатистический парень, который активно увлекался бы спортом. Футболом, например, или теннисом, плаванием. У него приятное в меру сильное тело, которое, я надеюсь, он не станет перекачивать. Сейчас мы смотримся вместе вполне гармонично. В сравнении с ним я все еще очень худой и хлипкий. У меня нет излишка мускулатуры, поэтому четко проступают кости позвонков, таза, ребер, скулы. Кожа уже вернула свой бронзовый загар, волосы тоже стали выглядеть здоровыми, но телу явно не хватает формы. Я совру, если скажу, что мне не нравится быть, как выражаются некоторые, палкой. Вес я еще наберу, конечно, но тело и так в хорошей форме. Моя сила и выносливость больше не измеряются размером мышц и ежедневными тренировками.  — Всем очевидно, что ты ненормальный. Пейн и Кушина спорили на тему, надо ли тебе оказывать психологическую помощь. Я был согласен с Кушиной, но так и не понял, почему Пейн ее отговорил? — Саске опустил на меня взгляд, ожидая ответ на свой вопрос. Он не сомневается, что я его знаю и, если честно, он прав.  — Потому что Пейн знает о моем сумасшествии, а мама — нет. Я ведь это уже рассказывал когда-то, — мысли на секунду метнулись в воспоминания к ночи в палатке, когда я рассказывал Учихе свою историю. А потом у нас был отличный секс. Ммм…кстати, мы прервались на еще более приятном процессе, чем тогда. Теперь я тоже умею ловить от этого процесса кайф и тот первый опыт не идет ни в какое сравнение, хоть и останется навсегда в памяти. — Он мне, как папа, поэтому не отдаст на растерзание врачам, — подорвавшись с места, я ловко перекинул ногу через Учиху и оседлал его бедра, удачно прижавшись промежностью к его члену. Только поясница отозвалась ноющей болью. Черт, а ведь уже давно пора было привыкнуть. Старею что ли?  — Мама отдаст, а папа, значит, нет? — Саске горько усмехнулся, прикрывая глаза. Его ладони медленно легли мне на бедра, поглаживая прохладную от ночного ветра кожу. Он, наверное, даже не замечает того, как часто прикасается ко мне по собственной воле. Эх, мой маленький брошенный мальчик. Он снова вспоминает о своей потерянной семье. Сирота. Я прикоснулся ладонью к его щеке, погладив подушечкой большого пальца нижнюю губу. Мягкая, как у живого и холодная, как у мертвеца.  — Я перегнул палку, сорвавшись, но я не оправдываю свои слова. Ты действительно агнец, которого прирезали на алтаре и вселили в него дьявола, — стоило ему открыть глаза, и черная бездна снова проникла в самые глубины моего сознания. По спине и рукам скользнули мурашки, а на щеках из-за прохладного ветра особенно ярко чувствуется тепло от прилива крови. В паху тоже начало тянуть и теплеть. Потрясающее чувство. Столько реакций от одного лишь взгляда. — Не жди, что я возьму свои слова назад, Саске. Я потерял невинность в том возрасте, в котором человек еще не осознает и не имеет личности. А ты уже был деревом, когда тебя сломали и подожгли, — я ткнул пальцем Учихе в грудь, где сердце. — Вот здесь, — я постучал пальцем по мягкой коже, слушая, как сбиваются с ритма удары жизненно важного органа качающего кровь по телу, — одни лишь тлеющие угли. А я — ветер, который раздувает на них остатки огня, — Учиха резко перехватил мою руку, злобно щурясь, но я не дал ему шанса произнести хоть слово. — О, не злись, мой милый. Я лишь сошел с ума, а не ослеп, — я покачал головой и свободной рукой погладил его щеку и скулу. Задумавшись, провел подушечкой пальца по нижнему ряду дрогнувших ресниц. — Ты же не ждал, что я буду покорной сучкой? — усмехнувшись, я склонился и провел языком по его сжавшимся губам. Свободной рукой медленно повел вниз по шее, по ключицам, по груди. Задевая соски, перебрался на область ребер, а губами начал прокладывать дорожку по краю челюсти к шее. Быть ветром так легко. Я подразниваю его, а он быстро распаляется. Делает это охотно, отвечает на каждое мое прикосновение. Не только возбуждением, но и другими чувствами. Например, раздражением, злостью, радостью… ему нравятся мои прикосновения, но он не хочет этого признавать. Прелестно.  — Злись, злись, мой мальчик. Злись, — посмеиваясь, я начал напевать эти слова и, обильно облизнув пальцы, провел ими по члену Саске, сразу направляя и вставляя его в себя. Туго идет, но не настолько, чтобы не суметь сразу подвигаться на нем, болезненно шипя и ухмыляясь. — Давай спою одну милую колыбельную? — облизнув губы и пытаясь примерно правильно перевести слова на японский, получилось так, что текст я начал напевать с трудом и остановками. Да и не так уж ровно поется, когда насаживаешься на чей-то член:  — Баю-баюшки баю, Не ложися на краю Придёт серенький волчок И укусит за бочок! А потом придёт медведь И отхватит ножки треть, Ручку вынесет лиса! Зайка высосет глаза! Черви заползут под ногти Рысь запустит в сердце когти А какой-то рыжий кот Горло вмиг перегрызёт! Кишки рогом спорит бык. Лоси вырвут твой язык. А собачка со двора Сгложет косточку бедра! Кошка вылижет глазницы. Вепрь откусит ягодицы. Печень будет кушать крот. Бык порвёт копытом рот! Ёж утащит язычок. Мозг проточит червячок. Череп дятел раздолбит. В лёгких моль уже сидит. Сердце зажуёт барсук. Уж поселиться в носу! А весёлые цветочки Прорастут тебе сквозь почки… Вот и будет от ребёнка Лишь хребет да селезёнка Кровь стекает с потолка Смерть конечно не легка! — не помню, на каком языке изначально была эта песенка. Я давно исковеркал ее текст на разных языках, поэтому теперь она мне больше напоминает считалочку. Саске тихо рассмеялся, закрывая глаза и оставляя ладони покоиться на моих ногах, позволяя мне покачиваться вверх-вниз, вперед-назад на его члене в ритме по собственному выбору.  — Когда же ты заткнешься? — со вздохом поинтересовался он, видимо отчаявшись заставить меня прервать поток безумных слов. Теперь рассмеялся я. Саске сам просил меня говорить, а теперь хочет, чтобы я молчал. Противоречие, значит, свойственно тут не только мне. Так и совокуплялись какое-то время. Тихо, спокойно, плавно, поглядывая друг на друга и иногда иронично посмеиваясь над ситуацией. Наше маленькое затишье продлилось ровно столько, сколько ему требовалось до начала яростной бури в виде углей вспыхнувших пламенем под порывом раздувающего их ветра. Саске порывисто сжал мои волосы в кулаке и грубо опрокинул спиной на землю. Ловко и властно согнул мои ноги в коленях, накинув их изгибом на свою левую руку. Правой рукой сжал горло, резко входя в меня с голодным рычанием. Похоже, ему доставляет особое удовольствие душить меня и таким образом доказывать свою власть надо мной. За любую попытку прикоснуться к нему или тем более к себе я получал удары и резкие рывки за волосы или руки. Саске обездвиживал меня и заставлял подчиняться через боль, которая доставляет мне удовольствие и дискомфорт одновременно. Он умело делает все так, как мне хочется, не произнося больше ни слова. Точнее, как хочется моему больному разуму. Тело всего лишь замена боксерской груше, чтобы сбросить через него напряжение. Своеобразный козел отпущения из плоти и крови.  — Наруто, — я поднял взгляд, моментально отзываясь на его зов стоном. Обычно Учиха во время секса неразговорчив. Максимум может отдавать приказы, что и как сделать для большего удобства. — Ты прав. Ты не один безумен, — его губ коснулся знакомый мне оскал. Звериный, с жаждой крови. Чернота глаз сменилась кровью, и я задохнулся под напором его ладони, сдавившей мне шею до хруста. Саске переплел пальцы своей свободной руки с обеими моими ладонями, крепко удерживая руки над моей головой и не давая вырваться изогнувшемуся, дрожащему в конвульсиях оргазма и жажде жизни телу. Вторая рука душит, ломает, удерживает на одном месте. У меня нет возможности издать даже тихий хрип. Я могу только давиться, жадно открывая пересохший рот в попытке сделать хотя бы один ничтожный глоток воздуха. Саске трахает меня так, что от движения его члена у меня в голове стоит шипящий звук сломанного радио. В висках стучит бешеный пульс, словно кровь хочет вырваться из моего тела и от того наполняет собой вены до предела, чтобы они полопались. Больно. Я словно сдавлен под массивной толщей необъятной и всепоглощающей силы. Но страха нет. Как и нет сомнений, что мне плевать на смерть в этих сильных руках. Его глаза красные и дикие, следят за мной, как за кроликом на разделочной доске. А я только и могу, что отдаться этим рукам и шире раздвигать ноги, чтобы он имел меня так глубоко, как только это возможно. И вот так умирать совершенно не страшно. Да и кому какое дело? Моя жизнь уже давно ничего не стоит. Ну, а я что? Мне нравится то, что я делаю. Молоточек пульса в голове, давление на немеющей коже лица, туман в глазах и острое покалывание в паху каждый раз, когда его член задевает и давит на простату. Иллюзия словно я тону в густой крови. Теплой и окутывающей тело волнами, как море, что совсем неподалеку. Воздух ворвался в легкие слишком резко. Он изрезал меня изнутри, как тысяча маленьких игл вперемешку с лезвиями, заставив задохнуться. Эти глотки из острого колющего металла принуждают хвататься за жизнь и возвращаться в нее, когда казалось, что до конечного предела осталось совсем чуть-чуть.  — Не думай, что сдохнешь так просто, — после низкого гортанного рычания рядом с ухом, последовала обжигающая боль в плече. Теперь уже реальная кровь щекотно потекла вниз по груди, остывая, а я, цепляясь руками за траву и ветки, только сейчас замечаю, что лежу уже не на спине, а стою на коленях лицом вниз. Рука Саске сжимает мое бедро так, что ногти рвут кожу, оставляя длинные багровые царапины. Это заставляет меня попытаться отстраниться. Просто рефлекс, я не против этих ран, а Учиха и рад раздраженно ударить меня за попытку улизнуть из его рук. — Тебе в раю никогда не бывать, — его рычание опустошает меня и наполняет удовольствием. Его горячий язык жжет место на плече, которое он так жадно укусил всего мгновение назад. Но эти глупые слова заставили меня хрипло рассмеяться вперемешку со стоном. Рай? Что за чушь он несет? Если рай существует, то я уже в нем. Точнее…  — Рай сейчас во мне, — я облизнул потрескавшиеся искусанные губы, встречаясь взглядом с этими красными блюдцами глаз, которые рвут меня на куски где-то глубоко в своей жидкой плоскости. Красные глаза с расширенным зрачком не сравнятся с черной бездной. Да, они опасные и раскрывают внутреннюю сущность зверя, но в них не утонуть и они не сводят с ума. Они плоские и бездумные, как у животного. С другим человеком мне бы стало противно после встречи с такими глазами, но не в случае с Саске. Даже если он теряет сейчас рассудок и ведет себя, как тупой скот, это все равно мой Учиха Саске. Мне плевать какого его любить. Хах, это начинает попахивать драматическим трагизмом. Обжигающая боль на ягодице заставила меня призывно зарычать и морщиться. Мне нравится так, как Саске трахает меня. Он несколько раз подряд лупит меня по взмокшей коже бедер раскрытой ладонью, прежде чем резко смять ягодицы. Черт, колени режет ветками при попытке изменить положение и приподняться на немеющих руках. Это отвлекает. Я постарался выровнять дыхание, которое раз за разом выбивает из моей груди толчками. Звонко отбивается потная кожа о кожу при движениях, и в ушах снова начинает шуметь. Шепотки смешиваются с моими стонами и рычанием Саске. Незнакомые голоса напевают мелодичные нечеловеческие колыбельные. Я снова теряю рассудок, но Саске не дает мне уйти в небытие своего подсознания. Он заламывает мне руку и хватает за волосы, рывком притягивая на себя. Обхватывает одной рукой под грудь, а второй сжимает бедро с внутренней стороны, заставляя шире раздвинуть ноги, чтобы удобнее насадить меня на свой член. Я сейчас словно кукла для траха и это тоже по-своему заводит. Какие же мы извращенцы. Чувствовать его вот так — рядом и внутри себя, очень сладко. В его жадных терзающих губах заглушаются и тонут мои болезненные стоны, а я только наслаждаюсь этим. А когда-то я думал, что любовь — это весело. Когда я только начал бегать за ним, мне было лишь любопытно. И сейчас, вспоминая прошлое, для меня все сливается в один быстрый водоворот моментов, о которых я никогда не буду сожалеть и сохраню в памяти. Но любовь гораздо опаснее, чем я тогда предполагал. Описывать ее, как нечто вроде пожирающего все на своем пути пламени, которое вспыхивает и со временем гаснет — недостаточно, потому что эти чувства ближе к последнему полету. Падение с чувством эйфории, которое в итоге превратит тело в кровавое месиво. Падение, из которого живыми не возвращаются, а если кто-то скажет, что можно любить несколько раз, то черта-с-два это так! Любят однажды и до конца, потому что это чувство, как если двоих пришивают друг к другу. Эти два человека срастаются в единое целое, делят все на двоих, как на одного. А если их разделить обратно, то останутся лишь оголенные ошметки кровоточащего мяса вместо шрамов. Вывернутые наизнанку органы чувств вместе с нервной системой организма. Эта невидимая глазу рана будет гноиться и истекать кровавой желчью до тех пор, пока половинки не соединятся вновь, чтобы излечить друг друга. Или же не уйдут из жизни, чтобы у раны были причины покрыться тонкой корочкой. Какой же во мне живет романтик. Это ведь только мое мнение и его никто не разделит. Аж зубы сводит от приторности натекающих теплых чувств. И это все, когда Саске дерет меня в зад до разрыва тканей. Рычит, царапает и кусает, как раненный зверь, отчаянно сражающийся за оставшиеся крупицы утекающей жизни. Нет, я не жалею, что в итоге мазохистом стал я, а не он. Такой секс самое оно для чудовища вроде меня. Как небольшое наказание за грехи. И поощрение за умение сохранять себя почти в здравом уме, когда любой другой уже сдался бы. Но изначально влюбился я в слезы Саске. В том доме, когда были убиты его родители. На полу в объятиях раненого тела его брата. В слезы и поцелуй пропитанный его горечью и страхом. Кажется, мне больше не увидеть того мальчика. Иногда я буду по нему скорбеть, что поделать. *Конец флешбэка* Да, ночка выдалась для нас горячая. Мы стали еще ближе друг к другу, хотя я уже не уверен, возможно ли это вообще. Как правило, ночные приключения мы не обсуждаем, но наше общение после каждого такого сильного эмоционального порыва и срыва, становится доверительнее. Ближе Учихи ко мне сейчас только Курама. Которого, к слову, тут нет, потому что я идиот и бросил его бродить по храму и пещерам. Ох, вот устроит же он мне мозгоебство чуть позже… Выходя из воды на берег и отряхивая мокрые волосы, я заметил мелькнувшую на фоне скал алую шевелюру. Присмотревшись, разглядел бегущую вдоль берега Карин. Странно. Сейчас около пяти утра, без очень серьезного повода она не примчалась бы сюда сломя голову. А судя по тому, как поцарапаны и испачканы ее колени, свернуть шею или проломить свою хрупкую головушку она действительно где-нибудь по пути могла.  — Наруто! — задыхаясь, Карин почти добежала до меня, пока я шел к ней навстречу из воды, невольно ускоряя шаг. Но чтобы закончить путь ей не хватило сил. В нескольких метрах от меня она рухнула на колени, упираясь в них руками и жадно хватая ртом воздух. Она дрожащей рукой попыталась убрать с взмокшего раскрасневшегося лица липнущие волосы, но ей это явно не давалось так просто, как могло бы быть. Бедняга, сколько же она так пробежала? — На…руто… — пока она пыталась отдышаться, чтобы связать вместе хоть пару слов, к нам уже быстрым шагом шествовал Учиха, сжимая в руке мои изрядно потрепанные ночью темно-зеленые штаны. Впрочем, моя нагота никого из присутствующих не смущала. Карин явно не до этого. Она лишь окинула меня рассеянным взглядом, по которому было очевидно, что ей вообще плевать на то, чему она нынче стала свидетельницей. Даже бровью не повела, ловя взглядом исключительно мой взгляд.  — В чем дело? На нас напали? — поймав брошенные в меня штаны, я не без труда натянул их на мокрое тело, чуть не рухнув в песок, когда промахнулся вместо штанины в дыру, сделав ее больше. Даже мне как-то не хочется отбиваться от врагов нагишом. Не привыкать, конечно, но и делать традицией не стоит. Глаза Карин наполнились немым отчаянием, болью и крупными, еще не навернувшимися, слезами. Припухшие веки говорят сами за себя, она уже плакала навзрыд до прихода сюда. А если уж именно Карин дала волю слезам и рыданиям, то произошло что-то действительно плохое.  — Карин? — я нахмурился, присев на корточки перед ней и взглядом требуя скорее рассказать, что же у них там стряслось.  — Т-там…там…я должна была…сказать тебе… — она всхлипнула, а ее губы и плечи задрожали, заставляя мое сердце похолодеть и сжаться. Мы кого-то потеряли. Кого-то важного. Пейн? Кушина? Точно кто-то из них, других Карин не стала бы оплакивать. Она, конечно, девушка, но достаточно сильная и привыкшая к полю боя, чтобы не лить понапрасну слез. Да и людей, которых мы стали бы оплакивать, слишком мало.  — Кто? — в горле пересохло, а взгляд помрачнел. Я не хотел услышать ответ, но реальность такова, что ее надо уметь встречать со смело выставленной вперед грудью. Она ранит и порой неизлечимо, но такова ее натура, с которой ничего не поделать. К тому же я — боец, а не трус, чтобы испугаться и спрятаться от того, что неизбежно.  — Кушина, — шепотом выдохнула Карин, роняя со своих слипшихся ресниц горячие слезы. — Ее убили, — я резко закрыл глаза, прислушиваясь к собственным чувствам и настойчиво заглушая поднимающуюся бурю негативных эмоций. Не сейчас. Еще рано терять над собой контроль. Все еще впереди. Кто-то убил ее, значит, кого-то предстоит убить мне. Может не одного. Может всех сразу. В любом случае, сначала я должен увидеть тело. Мама часто имитировала свою смерть, чтобы скрыться или вывести кого-то на чистую воду. Конечно, возможно я лишь тешу себя на этот раз по-настоящему пустыми иллюзиями, но я еще не видел ее. Мне лишь принесли новость и все.  — Саске, — я резко встал и, схватив Карин за руки, силком заставил ее уставшее безвольное тело подняться на дрожащие ноги. Обернувшись, взглянул на Учиху ничего не выражающим взглядом. Сейчас не до эмоций. Надо сдержаться, чтобы не сойти с ума в очередной раз. Устроить бойню раньше времени не лучший выход из ситуации. — Идем, — подхватив Карин под бедра, я в один присест перекинул ее через свое плечо, игнорируя испуганно-удивленный вздох и жуткую боль, пронзившую мое собственное тело. Саске, уже готовый отправиться в путь, только кивнул, ничего не произнося и непрерывно следя за моими действиями. У меня есть силы держать себя в руках, но никак не задерживаться здесь. Только вот Карин бежать больше не сможет. И бросать ее нельзя, мало ли что может с ней случиться на обратном пути. Едва ли они знают, кто убийца. Перехватив ее обеими руками для удобства, я ринулся в лес так быстро, как только мог. Камни и кустарники не стали мне препятствием, я легко обходил их, иногда прислушиваясь к быстрым негромким шагам Саске за спиной. Он не отстает, молодец. Все же не плохо, что он связался с Орочимару. Так мне не приходится сдерживаться, и я могу бежать быстрее. Быстрее. Черт, как я мог такое допустить?