Взрыв!

Вчера, на грани смерти, я отчетливо помнила свое имя…. Даже часть своей жизни: брата, отца. Только образ матери никак не шел в мою голову, которая была занята побегом. А сейчас в голове настоящий вакуум — ни одной мысли, ни одного воспоминания… Только подумать — еще вчера…. ВЧЕРА. мы были вместе — три мальчика и четыре девочки… Я, Рика, Мира, №398, №430 и №548, В…. Мы были семьей, Наверно, Мира была мамой, В… — папой. А сейчас, выжили лишь трое. Но официально этот мир узнает только обо мне. ТОЛЬКО ВЧЕРА мы всемером спланировали до конца и совершили побег. ТОЛЬКО ВЧЕРА все погибли… погибли все, кто был на территории той злополучной тюрьмы… Все герои того театра были расстреляны, а тела их теперь покоятся под землей, окропленной кровью детей. Имею ли я права ненавидеть Мидори за то, что он пришел поздно? Нет, винить надо только себя. Ведь, если бы я не «пропустила» Рико, то выжила бы она — человек, кто действительно заслужил жизнь. Но, с другой стороны, я понимаю — винить некого. В тот момент был каждый сам за себя. Но, кто сказал, что судьба спрашивает наше мнение? Правильно, она никого не спрашивает… А весь этот монолог я веду в тот момент, пока мы с Мидори сидим в каком-то серьезном месте, в котором решится моя судьба. Тут, напротив нас, по-видимому, сидят важные шишки. Наверно, представители стран, кто-то вроде чиновников. Все они настаивают на том, что я должна умереть. Кто они такие, что решают за меня — жить или умереть? Ах, после ТОГО места мне не стоит ничему удивляться. Попали мы сюда к обеду. Вчера мы переночевали в съемной квартире мужчины, он меня вымыл, накормил и переодел в свою футболку, которая на мне смотрелась как платье. Утром мое тело чувствовало ломку — очень хотелось наркотиков, которые обычно мы получали четыре раза в день. Из-за этого желания я проснулась раньше спасителя, так что успела перерыть все шкафы и тумбочки в поисках хоть чего-то, что удалит мою жажду. Но меня поймали с поличным, деваться было некуда. Вместо наркотиков он угостил меня аскорбинками. А после завтрака мы поехали в это место. — Если представители стран, которые были в курсе делишек Рауля, не одобрят твоего существования — то тебя расстреляют, как и всех остальных вчера. Однако я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти твою жизнь, девочка. Мы устроим тебе благополучную жизнь вместе. — Видимо, Мидори всерьез решил заделаться моим отцом. И вот мы тут. Даже не выслушав речь моего сопровождающего целиком, все начали наперебой говорить слова отказов. Ото всюду слышались возгласы, что я почти выпускница инкубатора детей-воинов, что я монстр, убийца, что мне самое место или на войне или на том свете. Потом незаметно для всех, проклятья в мою сторону сменились живым аукционом. Среди всех этих крутых дяденек оказался тот, кто уже заплатил за меня Раулю Заиновичку (при его имени меня передергивало, а перед глазами стоял образ его трупа). Он захотел забрать свой товар, но многие представители других стран захотели перекупить меня. Тогда Мидори почти в буквальном смысле взорвался. Мужчина в красках рассказал весь ужас, что творился не только вчера, но и на протяжении последних пятнадцати лет в том месте, огражденным от внешнего мира высоким бетонным забором. Мидори будто сам был там, будто чувствовал нашу боль. — Эта девочка, единственная выжившая! Прошу Вас, дайте ей жить спокойно со мной. Я воспитаю из нее хорошую девочку, я научу ее чувствовать, отучу убивать. Мы пойдем на все ваши условия. Кто мы такие, чтобы решать умереть ей или жить? Возможно, то, что она сейчас здесь — знак судьбы. Вдруг она изменит этот мир? Не путем войны. Она жила в ужасном месте около трех лет, видела весь ужас и гниль этого мира в лице лишь одного человека. Но, больше всего, как по мне, ее психику травмировала картина смерти ее друзей. Думаете, после такого девочка захочет войны? — Хм… Ваши речи красноречивы, господин Мидори. Нам нужно время на совещание. И все эти люди удалились в другую комнату, скрытую от наших глаз. А мне и Мидори разрешили сходить в буфе и уборную. В столовой мы заказали картофельное пюре с сосиской и чай. После той еды, что нам давали в подвале тюрьмы, все казалось таким вкусным. Страх, что у меня сейчас отберут всю эту прелесть, заставлял в прямом смысле давиться, проглатывать, не жуя. — Ну-ну, ешь спокойно. А то живот будет болеть. Никто больше не отберет у тебя еду и свободу. — Пытался приободрить меня мужчина. А немного погодя добавил. — А чем вас кормили там? — Это была какая-то каша, у нее не было вкуса. Хотя нет, вкус был, из-за странных лекарств, что нам подмешивали. По утрам это был адреналин, а по вечерам — снотворное. Я до сих пор чувствую привкус этой смеси. А в «день рождения» нам давали молоко, а в обычные дни лишь воду. — Без каких-либо эмоций ответила я. Дальше мы ели в тишине. Я вспоминала тех двоих, кто успел перейти территорию тюрьмы до того, как стеклянная панель перегородила спасительное окно наружу. Как они? Живы? Смогли ли они найти место для ночлега и поесть? Ах, как же я хочу к вам… Но, если я была для них немного чужой, — из другой камеры, — то друг для друга вы же не чужие. Ребята, живите, прошу вас! Сейчас во мне смешались все чувства. Все происходило слишком быстро. Наверно, выбирая между настоящим и прошлым, я бы выбрала прошлое в камере. С ними, с эмоциями. Сейчас, желания бороться не осталось, а ломка становилась все сильнее. Я превращалась в куклу… В №121… Все эти воспоминания заставили меня разрыдаться. Но не внешне, внутренне. Внешне я сидела с каменным лицом и пила чай с булочкой. А через время нас позвали назад в то место. — Итак, мы готовы вынести вердикт. — Начал один, на кого, по-видимому, доверили зачитать «приговор». — №427, сейчас ты пройдешь медосмотр, затем в твое тело вживят чип с датчиками смерти. И потом, Мидори, если ты сможешь хорошо ее воспитать, то она будет жить. А если нет — готовься к похоронам. Как позже мне объяснили, чип с датчиком смерти — это новейшая разработка каких-то там крутых ученых. В нервным окончаниям моего тела вживят маленькие микросхемы, которые будут отслеживать мое психическое состояние, и состояние моего тела. Наверно, то что я скажу, покажется за гранью фантастики. Но, разве вся моя история — не фантастика? Эти микросхемы реагируют на смерть — если я хоть кого-нибудь убью, — то взорвусь, подобно бомбе. Испугалась ли я — нет, у меня не было эмоций. Мне было все равно. А вот Мидори нахмурился, но отпустил в процедурный кабинет. Там уже ждали врачи. Их белые халаты заставили меня вспомнить былые опыты, от чего все тело напряглось. Они делали какие-то прививки, брали кровь на анализы и еще много разных процедур. Однако тут, в этом месте, взрослые не били и не ощупывали похотливо мое тело, а наоборот, старались все сделать как можно аккуратнее. Последним «этапом» был разговор с психиатром. — Здравствуй. Ты помнишь свое имя? — поинтересовалась женщина средних лет, с короткой стрижкой-каре. Она носила очки, хотя ей это шло. Не то, что тем врачам, что раньше пытали нас, детей. — Нет, я его давно не помню. Вчера вспомнила и опять забыла сегодня. — Честно ответила я, а женщина сделала пометки в своем блокноте. Совсем как Рауль вчера… — Твое тело хочет чего-нибудь — боя, наркотиков, еще чего-нибудь, что делали с вами там? — аккуратно поинтересовалась врач. К чему эти формальности? Мне все равно….уже. — Да, я хочу тот препарат, что нам давали каждый день, чтобы забыть кто мы такие. А сражаться я устала… Вчера было много драк за жизнь друзей. Поэтому пока что мое тело хочет отдохнуть. — Так же безэмоционально отвечала я, ее вопросы утомляли. — Как только придут результаты химикатов в твоей крови, милая, я пропишу препараты. Они помогут сдерживать твое рвение к наркотикам. Это будет происходить постепенно, потом надо будет отходить и от этого препарата. Просто, если резко лишить тебя этого тело не выдержит, так как привыкло к ежедневным дозам. — Старалась понятно объяснить моя собеседница. — Ясно. Еще что-то вас интересует? — хотелось скорее уйти отсюда, от всего белого. Глаза резали все эти краски. Конечно, после жизни в месте, куда почти не проникал свет, было тяжело адаптироваться во внешнем мире. — Сейчас я буду показывать тебе рисунки, а ты ответишь, что видишь на них. — Перешла от слов к действиям эта мадам. Таким образом я смотрела, как одна клякса сменялась другой, отвечала что видела там то «нож», то «кровь». Все мои ответы были далеко не радужными. Ну, а что они хотели? После этого «увлекательного» занятия, мы перешли к другой «игре». Я должна была, не задумываясь, нарисовать любой рисунок. И я нарисовала, да так, что, казалось, что эта врач сейчас поседеет. «Черный подвал, полный трупов — врачей, моих друзей, директора. Железный стол с кандалами, ампулы с органами моих друзей». Нет, я не художница и никогда не держала в руках карандаш. Для моих, как оказалось, восьми лет я не умею ничего — не писать, не читать, не считать. Даже этот карандаш я взяла не с первого раза. Да и «рисунком» это сложно назвать — просто квадраты, кругляшки и прочие несложные фигуры. А весь смысл рисунка пришлось позже растолковывать. Наверно, имей я сейчас эмоции, то расплакалась бы от воспоминаний. Но детское лицо не выражало ничего, будто подобная картина была обыденностью. Через несколько часов мы все-таки вернулись к Мидори. Только я уже была под строгим контролем врачей, глав стран и еще кого-то. Ибо я была уже не совсем я. В указательных пальцах рук и ног, в висках, спинном мозге и пупке были вживлены микросхемы, связанные с нервной системой моего тела. Для меня на всю оставшуюся жизнь останется тайной — как эти железки различают простую драку и убийство? Так же моему опекуну вручили бумажный пакет, в котором были завернуты пилюли, останавливающие мою жажду к наркотикам и прочим каждодневным препаратам. А вот мои эмоции чувства. Так жестоко, но они полностью на Мидори. Мужчина должен научить быть человеком меня до 15 лет, чувствовать и прочее, чего меня лишили с детства. Уже на улице, мы с Мидори пожали друг другу руки, заключая договор, что я буду его дочкой Мико Фукуда (по новым документам), а он моим отцом — Мидори Фукуда. И так будет до тех пор, пока кому-то из нас не придется уйти….на тот свет…