Взрыв!

После того, как я попала в дом Мидори… ой, то есть папы… да, после того, как я вернулась в свой дом… я же — Мико… Так вот, после своего возвращения, моя жизнь закрутилась. В 7 утра одна из горничных, работавших в нашем доме, распахивала массивные шторы. Из-за отсутствия преграды в виде плотной ткани в комнату стремительной волной врывались лучи восходящего солнца. Солнце вставало как раз со стороны моей комнаты — это расстраивало меня, так как я любила спать. В тюрьме нам не давали нормально отдыхать, так что, попав в семью, я старалась спать и есть так много, будто уже завтра могла вновь лишиться всего этого. Так же расстраивало и то, что я не могла наблюдать закат, который был замечательно виден из окон комнаты прислуги. «Вот им, наверно, везет» — думала я, пока не узнала, что они работают даже тогда, когда мы с отцом уже спим и видим десятый сон. После тяжелого пробуждения меня вели умываться, кормили таблетками, одевали и вели на завтрак, где всегда уже ждал мой новоиспеченный отец и его правая рука в лице Реона. С этим мужчиной мы подружились, хотя обида за волосы все еще теплилась в моем детском и наивном сердце. Хотя, я совру, если скажу, что на самом деле была зла. … На самом деле не было никаких эмоций… За столом мы с Мидори обсуждали прошедшую ночь — мысли перед сном, наши сны, просыпалась ли я ночью. Так же обсуждались планы на день, изменения в моем графике и прочие повседнемно-фантазийные вещи. После вкусного завтрака, состоящего из сладкой каши, зеленого листового часа с обжаренными кусочками фруктами в нем и домашними булочками, меня вели на занятия. Уроки были такими же, как в обычной школе — учебная программа была составлена как для 3-го класса начальной школы. Но подобное обучение продолжалось недолго. В скором времени личные репетиторы поняли, что уровень моей мозговой активности намного выше, чем у среднестатистического восьмилетнего ребенка. Хотя мы с Мидори знали — все дело в препаратах, которыми нас пичкали в лабораториях. Ведь, по плану Рауля и его врачей, мы должны были быть не только боевой мощью, но так же и стратегами в ведении боя. Ужасные воспоминания о проведенном времени в тюрьме не давали мне покоя даже в спокойной семейной жизни. Учителя негодовали — я быстро обучалась и могла логически решать загадки, над которыми взрослые сидели бы часами; но вот если тема касалась повседневности по типу завязать бантик или вытащить чайный пакетик из чая — то я не понимала что и как делать. Совсем. Даже рисовать или писать оказалось сложнее, чем решить загадку про волка, овцу и капусту. Позднее она стала моей любимой. Наверно, я даже испытывала подобие радости где-то очень-очень глубоко в душе. Но это не точно. Вернемся же к загадке: «Крестьянину нужно перевезти через реку волка, козу и капусту. Но лодка такова, что в ней может поместиться только крестьянин, а с ним или один волк, или одна коза, или одна капуста. Но если оставить волка с козой, то волк съест козу, а если оставить козу с капустой, то коза съест капусту. Как перевез свой груз крестьянин?» Свой ответ я дала мгновенно, почти не думая — «Крестьянин перевозит козу, возвращается и берет волка, которого перевозит на другой берег, где его и оставляет, берет и везет обратно на первый берег козу. Здесь он оставляет ее и перевозит к волку капусту. Вслед затем, возвратившись, он перевозит козу, и переправа оканчивается благополучно». Так что, уже через неделю занятий с лучшими репетиторами округа по обучению на уровне начальных классов, мы перешли к изучению материала средней школы с математическим уклоном. Не знаю почему именно математическим. Но мне нравилось решать сложные задачи даже не зная формул. Нравилось искать пути отступления…. Отступления… Как тогда… как когда перед нами закрылась стеклянная дверь. Когда она затворилась, громко ударившись о землю. И тогда мои глаза искали пути отступления. Я искала путь, который выведет нас на свободу. Но не нашла… поэтому все эти задачки — решая их без знания правильных формул, я как бы пыталась загладить свою вину перед мертвыми друзьями. «Простите, что я не решила эту задачу. Простите, что не вывела вас оттуда! Я буду мучить свой мозг так, что если вдруг судьба сжалится надо мной и вновь подарит людей, которых нужно будет защитить, чтобы я могла стать для них щитом, могла спасти». Такие мысли преследовали мое сознание. Нет, это был не крик души, это не было печалью. Это было то, что я хотела бы изменить. Как, например, изменить свое рождение — выбрать другую семью, например. Мне нравилась учеба, но и ей наступало время не быть — в час дня уроки заканчивались, последний репетитор уезжал к другим ученикам, — к таким же детям, которые не могли посещать обычную школу. А меня вели на обед, который, в отличие от завтрака, всегда был разнообразен на меню. Мне нравилось, как готовил наш повар. Это был дяденька лет 30-ти. Мидори рассказывал, что пусть Пак, — повар, — и молод, но очень талантлив. А так как в ресторанах он бы не скоро поднялся выше подмастерья, а в пустынных придорожных забегаловках ему не стоит просиживать свой талант к готовке изысканных блюд разных стран, то отец забрал его к себе сразу же после университета. И вот, Пак готовит для Мидори уже чуть больше пяти лет. Отец доволен работой выбранного им же помощника, а Пак доволен тем, что может работать по специальности. Мне кажется, или в этом доме царит какая-то своеобразная гармония? Все работники довольны условиями работы, всех их вытащили с самых низов общества и довели почти до самого верха. Так же при заключении трудового договора был обозначен пункт, что если они уволятся от Мидори по собственному желанию, то каждому вне зависимости от занимаемой должности напишут такую рецензию, что даже самые популярные фирмы, у которых завышены требования к сотрудникам, будут рады принять к себе в коллектив. Но никто и никогда не спешил покидать дом Мидори так просто — ведь зачем «кусать руку, которая тебя кормит»…и т себя могу добавить, что еще и «гладит». После обеда у меня есть время для саморазвития — я могу танцевать, петь, рисовать, заниматься спортом или просто гулять по территории. Единственное, чего мне нельзя делать, так это покидать владения отца. Он не одобряет того, что я буду видеть мир за пределами этого тихого и, по его мнению, уже родного для меня места. Как говорит Мидори — «рано еще». Как ни странно, но самым любимым хобби для меня стало обучение стрельбе. Я захаживала в оружейную комнату, выбирала самый простенький и легкий пистолет и шла стрелять по мишени. Благодаря шумоизоляции никто не знал, где я и чем занята. Тренировки не были легкими — болело плечо из-за отдачи, болели пальцы. Я могла уронить патроны, из-за чего большую часть времени лазила по полу, собирая укатившиеся боеприпасы. Маленькие пальчики тряслись, из-за чего я не никогда не попадала по цели. Ни одной пули не попало даже рядом с мишенью. Но я не сдавалась, постоянно что-то корректируя в своих действиях. Для такого упорства было две причины. Первая: я хотела крови, наркотиков, убийств. Но этого нельзя делать. … нельзя… Нельзя…. Нельзя!.. НЕЛЬЗЯ!!! Я твердила себе с каждым новым выстрелом все тверже. Твердила, что нужно забыть об этой ужасной ломке, отрешиться от мира и лишь сосредоточиться на мишени. Нужно попасть…. …нужно… Нужно… Нужно!.. НУЖНО!!! Если я попаду, то забуду о желании наркотиков, забуду о желании убивать, о желании сражаться. Глаза наливаются кровью, сердце замирает, руки дрожат…. Но пальцы все равно неуверенно нажимают на курок…. … И промахиваются. Вновь, и вновь. Я привыкла. Я и не ждала, что однажды попаду. А второй причиной стало удовольствие. Мне нравился холод стали, нравится эта тяжесть в руках. Даже оглушающий звук выстрела. Все это давало некое чувство свободы, чувство принадлежности этому миру. Позже, конечно, Мидори разгадал загадку моего свободного времени. На удивление отец не запретил продолжать заниматься. Лишь отвел к проверенному психиатру, который «будет молчать». Поговорив со мной, проверив мою реакцию на мир этот бренный, врач сказал, что стрельба — это лишь хобби и способ расслабиться. Это и хорошо. Иначе, отбери они у меня стрельбу, я бы не скоро нашла действительное нужное для меня хобби. Ведь не так много вещей могут отразить противостояние двух миров, что творится в моей душе. … А вот примерно в пять-шесть часов времени, когда Мидори расправлялся со своей работой, начиналось самое тяжелое испытание для меня. Мой отец занимался со мной — с бывшим номером 427 — обучением эмоций. У нас был толстенный ежедневник в махровом бордового отлива переплете с подписью золотыми буквами «Эмоции для Мико». Да, каждый вечер Мидори рассказывал мне, что такое злость, радость, любовь, сожаление, удивление. Писали небольшую лекцию, рисовали картинки и проходили завлекательные тесты. Все это было одновременно весело и невыносимо, легко и неподдельно тяжело. Я понимала, что отец хочет донести до меня, но не могла этого почувствовать. Например, я понимала, что во время удивления глаза расширяются, рот приоткрывается и в голове вертится фраза «да как так?». Я могла даже искусно изобразить это… … Но не могла почувствовать. Я не чувствовала удивления даже тогда, когда впервые почувствовала землетрясение, а затем увидела и его последствия. Мидори и Реон тогда вывезли меня в город специально, дабы я «полюбовалась» картиной разрушенных домов, людьми, что застряли под завалами, затопленные улицы, поваленные деревья и стаи спасательных машин. Все смешалось воедино — вой сирен, плач потерянных детей, крики людей о помощи. Все смешалось, но не вызывало эмоций. Никаких. Ни удивление, ни жалость, ни испуг не дребезжали в моем сознании. Хотя, мой мозг твердил: «Радуйся. Ведь они сейчас страдают так же, как когда-то ты». Но я знала, что так нельзя. Что это нечеловечно. А я — человек. Обычный человек. Для всех — у меня есть эмоции, есть чувства. А вот полное их отсутствие — это наш с Мидори маленький секрет. За два года такого распорядка мы так и не сдвинулись с мертвой точки моих эмоций. Я была провальным экземпляром, не поддающимся на восстановление эмоций. А скоро предстояло ехать на проверку к тем врачам, что дал добро Мидори на мое опекунство. Не хотелось опять оказаться в тех стенах, а еще больше — не хотелось не выйти из них. Хоть это и была обычная проверка, но сорвись я перед главами стран — и меня не станет. Поэтому мы с папой придумали маленькую хитрость и изрядно к ней готовились. Потребность в таблетках, что сдерживали тягу к наркотикам, отпала сама собой через год жизни в особняке. А эмоции я научилась искусно подделывать — даже сердцебиение подстраивалось под мое вранье. Это было необходимо. Необходимо, дабы вернуться домой. Мидори говорил, что, если я хорошо сыграю перед врачами эмоциональную девочку, то, возможно, они дадут добро, чтобы я ходила в обычную школу… Обычная школа. Как же я хотела туда попасть. Ведь за два года жизни я ни разу не общалась со сверстниками. Только учителя, прислуга и Мидори… мой отец, которого я даже, наверно, любила. Но это не точно. Поэтому я не могла подвести в первую очередь себя. Не могла лишить себя быть частью социума. Хотя не скажу, что дома было плохо. Просто, наверно, я все-таки скучаю по детям вроде меня. Однако, кое-что я все-таки научилась показывать искреннее — улыбка, предназначенная для Мидори. Он был моим отцом, а я заменой его дочери — Мико. Но это не меняет того, что мы друг для друга — единственная семья. Поэтому, пролистывая фотоальбом с фотографиями настоящей Мико, я научилась улыбаться как она. Эта улыбка была детской и лучезарной, а в моем исполнении она была подделкой лишь на 70% — я не испытывала эмоций, однако это не значит, что я не хотела их подарить несчастному мужчине. Эта улыбка была только для него. Улыбаясь для отца, я сама чувствовала некое родственное тепло. Будто рядом была Мира. Наша погибшая Мира. И вот наступил день отъезда. Машина, самолет, машина. Огромное здание, в котором заели важные шишки. я и забыла все то отвращение, что испытывала когда-то к врачам. Все-таки к хорошей жизни можно привыкнуть. Я стала спокойнее реагировать на людей. Однако, даже сейчас боялась. Внутренне немного трепетала. Я боялась лишь того, что меня могут отобрать у Мидори. Я не боялась смерти, а лишь нашей разлуки. Возможно, привязанность к этому мужчине единственное, что все еще держит меня в этом мире. А так, я бы уже давно отправилась к В… Перед тем, как войти в зал, где заседали все эти дяденьки, я долго поправляла отросшие до лопаток темные волосы, поправляла повязку на голове с изящным бантом. Да, сейчас я более не жалею, что когда-то меня подстригли почти налысо. Теперь мои волосы выросли здоровыми и ухоженными, я даже иногда позволяла собирать их в разные прически. Но, в основном, предпочитала повязки или ободки. Так волосы были свободными от тугих резинок, но и не мешали есть, писать или стрелять. Да, стрельбу я так же не бросила. даже со временем смогла стрелять по движущейся мишени. Такие успехи радовали и меня, и Мидори, и, почему-то, Реона. Этот мужчина как-то странно улыбался, видя мое рвение к огнестрельному оружию. А почему так — оставалось загадкой для всех, но не думаю, что он — плохой человек. И вот — мы входим. Вальяжной походкой идет мой отец. А рядом семеню я, всем видом показывая смущение и небольшой страх. Я прекрасно знаю, какие эмоции сегодня надо показывать и в каком порядке. Об этом сказал мне отец, так как сама я не различаю какие чувства для каких ситуаций. Например, год назад я перепутала смех и гнев, тем самым напугав аниматора, что пришел на мой день рождения. На самом деле мне было все равно на этого мужчину, одетого в Гуффи, но не хотелось расстраивать отца. Но, в итоге, все равно все испортила. — Мидори, рад видеть Вас в добром здравии. — Начал один из лидеров. — Не думал, что эта девочка продержится так долго. Как вам живется вместе? — Благодарю, что поинтересовались. У нас все хорошо. Моя дочь Мико, — на этих словах Мидори сделал особый акцент, — прекрасно обучается, перегоняя учебную программу своего возраста. Она любит помогать по дому и отлично рисует. А еще ее любит работники дома. — Это все, конечно, занятно, господин Мидори, но, — перебил один из присутствующих отца, — нам хочется конкретно узнать, как продвигаются успехи в обучении ее эмоциями и человечности. — За это тоже можете не переживать. Мико, может и не может еще правильно выказывать всех эмоций, так как стесняется и боится ошибиться, однако она их все испытывает. О чем говорит даже ее сердцебиение и импульсы, что можно считать с нервных окончаний. Девочка не испытывает более потребности в таблетках, что приглушают желание к наркотикам, так как это желание полностью пропало. А вместе с этой зависимостью ушло любое рвение к негативным эмоциям. — Что ж, Ваши слова в ее защиту лестны, но мы должны сами убедиться в этом. — Вынес свой вердикт третий мужчина. А затем, совсем как тогда, меня увели в лабораторию, разлучив с Мидори на пару часов. Там ко мне подключали разные трубки, провода, надевали разные сетки на голову, даже брали мазки изо рта. Это утомляло. Но я искусно изображала негодование и страх перед всем новым. Расширенные глаза, учащенное сердцебиение, потные ладошки и трясущиеся колени — надеюсь, я не переиграла. А то, вдруг, они не поверят? Такого нельзя допустить! Иначе я убью их всех, и мы сбежим с Мидори подальше ото всех! Будем жить на острове, где нет никого кроме нас. Так, стоп! Мико, нельзя так думать! Нельзя убивать, нельзя подставлять отца и творца своего. — У тебя слишком учащенный пульс. Что-то не так с тобой? — спросила врач, что измеряла давление и пульс. — Я просто боюсь всего, что тут делают со мной. Ведь я так давно не была в лаборатории. — С милой улыбкой и невинными глазами умело вру я, обманывая очередного врача. Даже слезинки немного выступили в уголках глаз. От чего женщина только умилилась. Боже, и как сюда допускают таких сердобольных, как она? Ведь даже самый отпетый преступник мог бы показаться ей апостолом, лишь пару раз хлопнув ресничками. Дальше не было ничего интересного. Все как в тот раз — мне показывали рисунки, потом уже рисовала я, мне ставили прививки и давали витамины. На их рисунки я говорила какую-то радужную муть: «бабочки, цветочки, лебеди», а сама рисовала не менее радужные картины. Теперь то я умею и рисовать, и писать, так что мои каракули стали более понятны для врачей.и им не обязательно знать, что в моей голове все так же крутится образ того подвала с трупами. Все это, наконец, закончилось, когда последний бланк анализов и процедур был заполнен. Все там было враньем, все мои эмоции, о которых они писали — были враньем, но враньем во благо. Во благо двух людей, что более не хотели разлучаться. *** — Что ж, господин Мидори, Вы не соврали. Все испытания показали, что девочка готова к выходу во внешний мир. Поздравляю, Вы поднялись в наших глазах. Из орудия для убийств Вы воспитали вполне милую девочку за каких-то два года. Мы даем добро, чтобы еще через два года, в 12 лет, она пошла в 1 класс средней школы. Школу можете выбрать сами, какая вас обоих более устроит. Но, если сегодня вы соврали хоть на йоту, и она устроит там переполох — мы немедленно уничтожим девочку. Так что, смотрите за ней повнимательнее. И ты, Мико, смотри в оба — не прогляди никого важного. — Последние слова были сказаны исподлобья, будто намекая, что не быть в моей жизни спокойствия. Но, надеюсь, он просто завидует Мидори, который теперь имеет все. *** Именно так я стала еще на шаг ближе к вечной свободе. Именно такого результата я добивалась через свое вранье. Теперь можно вернуться домой и пострелять в свое удовольствие, дабы снять стресс и «выпустить пар». Как там мой любимый пистолет? Ах, скорее бы домой! А через два года — в школу, где ждут меня друзья… Друзья, о которых я еще ничего не знаю, как они обо мне. А может, в школе я встречу тебя?