"Я устала прощать..."

"Земную жизнь пройдя до половины, Я очутился в сумрачном лесу, Утратив правый путь во тьме долины..." Я перечитывал любимую книгу снова и снова, хотя уже давно знал написанное в ней наизусть. Эти строки помогали мне успокоиться, навести порядок в хаосе мыслей, а порой и найти ответы на множество вопросов, что были для меня так важны. Но сегодня даже поэтический гений и его великое детище не могли успокоить меня. Я предчувствовал беду, страшную и неотвратимую, и она незамедлительно явилась ко мне в образе ненавистной бывшей рабыни. Хюррем! Единственная законная супруга моего Властелина, женщина-загадка, как говорили завистники, исходившие желчью при виде её всё более и более стремительного возвышения - ведьма и... мой злейший враг. Схватка не на жизнь, а на смерть, многолетняя борьба, заставляющая меня восхищаться ею и ненавидеть одновременно, тончайшая игра слов, которой мы способны были опустить друг друга на самое дно Босфора - вот чем пополнилась моя жизнь с появлением этой женщины в жизни Повелителя. Но... Хюррем Султан собственной персоной в моём рабочем кабинете?! Такого ещё не было. Я едва успел скрыть удивление и надеть на лицо привычную надменную маску, мысленно готовясь к очередной словесной дуэли. - Паша, я не помешала Вам, надеюсь? - спросила она, опуская глаза. Я не узнал её голоса. Где привычный ироничный тон, улыбка, искорка задора? В этот раз в её тоне были незнакомые мне прежде горькие ноты и некая тень обречённости. Я был настолько поражён, что приготовленная острота, уже готовая слететь с языка, застыла на месте, так и не долетев до адресата. - Что привело Вас ко мне, госпожа? - спокойно спросил я. - Ты оказался прав, Ибрагим, - ответила она всё так же бесцветно. - Фирузе Хатун забрала у меня священную ночь. Но я пришла не поэтому... С этими словами она приблизилась ко мне почти вплотную, так, что я услышал её дыхание. Она поспешно отогнула рукав платья, и почти у самого локтя я увидел страшную язву, такую странную и чужую на этой нежной коже и не смог вымолвить ни слова. Ещё миг, и Хюррем снова стояла передо мной, как ни в чём не бывало. - Я умираю, Ибрагим, - медленно произнесла она. Не знаю, что отразилось в тот момент на моём лице, но она улыбнулась опять же горько и сказала: - Вижу, ты ошарашен. Но подожди праздновать, сначала выслушай. Я знаю, что после всего, что мы причинили друг другу за эти годы, я не могу просить тебя ни о чём, но иного выхода не вижу. Убереги моих детей! Это под силу лишь тебе. Кто бы не взошёл волей Аллаха на престол, спаси их... Разбросай по всем уголкам империи, пусть никто не найдёт... Они не должны погибнуть... - Но, госпожа, как такое возможно? - я с трудом вклинился в этот поток слов, всё ещё не придя до конца в себя от первой новости. - Повелитель знает о Вашем состоянии? - Я хотела сообщить ему ещё вчера, но ты угадал, ждать мне придётся долго, а времени на это у меня нет... Я уезжаю в Эдирне. Дети не должны видеть, как я угасаю. Это всё. Обещай мне, Ибрагим, обещай уберечь их! - Обещаю! - выдохнул я прежде, чем успел подумать о том, что говорю. Она снова улыбнулась, теперь уже как прежде, тепло и притягательно, а затем неожиданно взяла мои руки в свои и прошептав: "Благодарю тебя!" торопливо вышла. ***** Оставшись один, я несколько раз смерил кабинет шагами, стараясь принять то, что произошедшее сейчас было наяву, а не во сне. Хюррем смертельно больна. Султан ничего не знает. Она уезжает. Я обещал уберечь её детей... Все эти мысли пробегали одна за другой в моей голове, кружились в бешенном вальсе и не давали сосредоточиться. Наконец, я присел и вдруг меня охватила злость. Как она вообще смогла вырвать из меня это обещание? Я был абсолютно равнодушен к её детям, отдавая всю любовь и силы Мустафе, и она прекрасно знала это. Почему она вообще пришла именно ко мне? Память услужливо отмотала время назад и прокрутила передо мной всю панораму наших отношений. Мы оба - борцы за место под солнцем, за влияние Султана Сулеймана, за будущее тех, кого любим. Мы не могли победить друг друга, но она всегда была на шаг впереди. Она не была похожа ни на одну из рабынь, что были здесь прежде. Она горела, сгорала и возрождалась снова даже тогда, когда казалось, что шансов уже нет. Она заставила меня уважать её так же глубоко, как и ненавидеть и... скоро её не станет. Эта мысль вдруг отчаянно запульсировала в моём сознании и заставила, наконец, сдаться и признать то, что я так усиленно прятал от себя все эти годы за маской ненависти. Я любил её. Любил, как никого на свете... Отчаяние накрыло меня с головой и не дало дышать. Её скоро не станет. Этого не может быть... Она не может уйти... ***** Следующие несколько дней, прошедшие без неё, я не мог ни на чём сосредоточиться, лишь бродил, словно тень, по дворцу, где каждый коридор, каждая дверь хранили память о ней, о её улыбках, подаренных не мне, плавных движениях, стремящихся не ко мне, о её слезах, песнях, звучащих не для меня... На девятый день Повелитель призвал меня к себе и, пряча глаза, велел мне лично сопроводить четырёх шехзаде и Михримах Султан в Эдирне, чтобы они могли навестить мать. Впервые я посмотрел на своего давнего друга с неприкрытой ненавистью, смешенной с яростью. Смогу ли я когда-нибудь отомстить ему за её страдания, или жизнь сделает это за меня?.. ***** Пожалуй, никогда прежде я не видел её такой счастливой. За эти дни она очень похудела и заметно ослабла, однако, увидев детей, расцвела вновь, словно страшный недуг никогда не властвовал над ней. Я смотрел на то, как жадно, трепетно и нежно она ласкает сыновей и дочь и мечтал остановить время, но оно неумолимо неслось вперёд, приближая и приближая её к... Впрочем, сейчас я не хотел думать об этом, отдав всего себя созерцанию любящей матери и её чад. Вряд ли я, Ибрагим из Парги, увижу когда-нибудь что-то более прекрасное... - Ты очень бледна, мама, - услышал я нежный, обеспокоенный голос Михримах. - Что с тобой? - Просто я сегодня ещё не была на воздухе, - непринуждённо ответила она. - Я велела приготовить для вас шербет и сладости и подать их в саду. Идите туда, я скоро приду к вам. Едва дети ушли, она неспешно подошла ко мне и, взяв мои руки в свои, совсем как тогда, тепло произнесла: - Спасибо, что привёз мне их, Ибрагим. Сегодня солнце встало для меня в последний раз. Помни своё обещание... - Я помню, госпожа, - ответил я, с трудом сдерживая порыв обнять её. - Вы не должны так говорить, солнце ещё не раз встанет для Вас и... - Нет, Ибрагим, - ответила она с нежной грустью. - Этому не бывать. Я рада, что ты здесь. Мой верный друг, мой злейший враг... Печальная ирония, верно? Я благодарна тебе, Паргалы, ведь это ты выбрал меня когда-то... Благодаря тебе я прожила такую жизнь, что дана далеко не каждому... Береги себя от себя самого. Твоя власть велика, а с ней неумолимо растёт гордыня. Борись, не дай ей победить себя! Сколько горькой правды было в её словах... Неожиданно её лицо исказилось судорогой боли, и она едва успела прилечь. - Госпожа, я позову лекаря! - Не нужно. Скажи лучше: ОН спрашивал обо мне? Этот вопрос поднял во мне дикую бурю, ревность смешалась с яростью и состраданием. Она поняла меня без слов. - Я вижу, ты взял с собой скрипку... Сыграй для меня, Паргалы... Я поднял инструмент и плавно повёл смычком по струнам. В этой мелодии было всё: любовь, вышедшая после долгого заточения на свободу, боль от предстоящей потери, красота этого весеннего дня... Закончив играть, я подошёл к ней и внимательно всмотрелся в её лицо. Оно было ток же прекрасно, как и до болезни и украшено лёгкой улыбкой. На нём было спокойствие, безмятежность, нежность - всё, кроме дыхания жизни. Я хотел закричать, но болезненный спазм сдавил горло.Тогда я взял скрипку и заиграл снова, позволив скупым, отчаянным слезам, бежать по моим щекам. Знай же, душа, улетающая сейчас к небу, что я любил тебя больше всех на свете...