Ягоды

— Нет! Отдай его мне! — как было трудно говорить. Пересохшие губы уже давно были в уродливых трещинах с багрянцем засохшей крови. — Этот кинжал должен быть у меня! — Майтимо! Ты же… — Я никогда не забуду, чьей стали я обязан свободой! Отдай! — Сердце говорит мне, что и твоя вторая рука пострадает от него. Давай уничтожим… — Отдай! Я так хочу… Сон или явь — да не все ли равно. Мгновения, дни, годы — все сливалось в один тягучий грязевой поток, из которого нельзя было выбраться. В котором он задыхался, вяз как в топях. Маэдрос даже не мог ответить, что он делал или говорил вчера, а что — год назад, что хотел, о чем думал. Единственным, что всколыхнуло его разум, было даже не известие о пленении Врага, а звенящее слово «Сильмариллы». Камни, клятва, братья, друг и… Рука сама потянулась к поясу, за который вот уже сколько лет был заправлен обрывок детской рубашки. Левый рукав с вышитой «анто»… — Нельо! — а вот Макалауре по-прежнему жадно вглядывался в его лицо, как будто пытался найти хоть одну искорку прежней жизни. Той, которую он потерял уже давно, так давно, что и сам не помнил. Валар нужны были Камни. И ему — тоже. Чтобы в их свете, в их чарующем блеске разорвать покров Садов Мандоса, увести оттуда их всех, снова слышать стук молотка Атаринке, смех Амбаруссар, вечные перепалки Морьо и Турко, немного отрывистый голос Финьо… И негромкий напев, с которым читали стихи его мальчики. Они так любили стихи, столько их знали. — Нельо, он ждет нас! Тебе помочь одеться? Все, что предложил им Эонвэ — это Валинор. Отправиться туда и молить о благости. Не больше. Здешние берега или те, что они давно покинули — разницы не было, он ее не видел. Он не видел ничего, кроме темно-синего шатра, чьи плотные стены не могли скрыть глубину сияния творений отца. — Кано, ты пойдешь со мной? — серые глаза внезапно вспыхнули огнем. — Пойдешь, как всегда шел? Или смиришься, уступишь? — Ты сомневаешься, мой брат, мой вождь? — и вот он снова обрекал на битву того единственного, кто еще держал его здесь. Пожалеть бы, уйти одному, но что-то заставляло делить с братом даже это. Может быть, чувство вины? Вины перед тем, кто все эти годы бессильно наблюдал за его безумием, за его падением в бездну, безуспешно пытаясь вытащить, удержать, сделать хоть что-нибудь, разбудить прежнего братишку в том, чья душа уже давно стала застывшим обломком лавы, чей разум потерял связь с миром. Маэдрос осознавал собственное безумие, чувствовал боль брата, но ничего менять не хотел. Так легче. В этот раз он поддался, он нашел для себя убежище внутри темноты. Отец поступил так же, а он — его дитя. Дитя и по крови, и по духу. И теперь он так же возьмет то, что суждено. Несложные чары, которые спадут от сверкания, как только они обретут то, что принадлежит им по праву Клятвы, по праву наследования. Не злая ли насмешка Вайре привела к тому, что на два Камня и их двое? Двое, которых уже ничто и никто не остановит. Потому что те, кто бы мог — давно уже были мертвы. А те, кто еще был жив, были саднящим шипом в груди. Письма нолдорана братья бросали в огонь не читая — хватит, одно уже прочли, воплотили и… Пальцы судорожно сжали рукав. Сколько бы им было? Какими бы они стали? Были бы у них девушки или им еще рано? Майтимо не мог ответить даже на то, как давно их нет — вечность. Вечность во тьме и режущей боли, а они — тени. Легкие тени. Элронд проскользнул в шатер как тень, и девушка, сидевшая на коленях Элроса, подскочила так резко, что опрокинула и столик, и стоящую на нем корзинку. Сбивчиво извинившись, она пробежала к выходу, не замечая, что давит рассыпавшиеся ягоды подошвами изящных туфелек. — Стучать надо, — обиженно фыркнул Элрос. — Вот сейчас и настучу — за то, что отвлекаешься на страже, — Элронд поморщился. Надо же такому случиться перед его дежурством. Теперь от этого запаха всю ночь не избавиться. — Ты решил заменить Трандуила? Так, прости, тебе до него — как ползком до Амана. — Завидуешь? Уже забыл, как у Келеборна невесту просил? Так я могу и рассказать Леди Галадриэль, — юноша рассмеялся, представляя себе лицо Артанис. Его близнец, очевидно, тоже не был обделен воображением: — Да… Она и так меня не особо жалует из-за того, что я ее в кровати держу и вставать не разрешаю. Но ты подал неплохую идею. В следующий раз, если она опять начнет возмущаться, что ей при перевязке щекотно, так и скажу, что она должна зачать и родить. Рекомендация целителя. Лучшее средство для переключения эмоций. Элрос прикрыл рот рукой, сдерживая смех: — Если тебе до такой степени жить надоело — хоть обо мне подумай. Она тебя на месте пришибет, а я? А Келеборн? А Трандуил? Да в конце концов, ты ведь еще и герольд нолдорана… — Спать иди! Желательно, в одиночку. Я к роли дяди еще не готов, — Элронд поставил столик на место, убрал корзинку и вынес ковер с раздавленными ягодами, приторно-удушающий аромат которых все еще наполнял шатер. Откинув полог, чтобы дать доступ прохладному ночному ветерку, он уселся в кресло напротив входа и смотрел на звезды. Холодные и далекие, непредсказуемо чарующий свет, неизведанная глубина которых пугала и отталкивала. Как отталкивал Эарендил, каждый раз, когда пытался заговорить — что поделаешь, это брату было с ним легко, а вот самому Элронду… Несколько раз, поддавшись на уговоры брата, он все-таки соглашался поговорить с Туорионом, которого даже в мыслях не мог назвать отцом. И всегда неосторожная фраза, замечание или невинная шутка оборачивалась даже не скандалом — Элронд просто уходил. Гил-Гэлад, Кирдан, Орофер — они все в один голос твердили, что это всего лишь детская обида, но… Но Полуэльф был благодарен Келеборну и Трандуилу, их немой поддержке и тому, что эта тема никогда не звучала в их разговорах, позволяя ему хоть немного отвлечься. А вот на этих дежурствах мысли накатывали тяжелой волной, он никак не мог понять, зачем нужна эта стража, почему все считают, что камни в опасности. Да что в них такого, почему они переворачивали судьбы, почему из-за них отказывались от братьев, от детей? Элронд услышал глухой звук падающих тел за шатром, подскочил и метнулся к выходу, который уже закрыли две высокие фигуры. Резкий поворот головы и нервный жест правым плечом он узнал бы из тысяч, никакими чарами юношу обмануть было нельзя. Забыв обо всем, он ринулся вперед, к тем, кого ждал уже столько лет… Этот мальчишка-нолдоран и здесь не смог все сделать, как следует. Они справились с внешней охраной вообще без усилий, а тот единственный, кто находился в шатре, даже не взялся за оружие, шагнул с распростертыми руками. Маэдрос выхватил из ножен кинжал Финьо и нанес один-единственный удар, под пятое ребро, оставляя клинок в ране. Как подпись, как послание тому, кто тоже не сумел сберечь ни отца, ни камни, ни мальчиков. Охранник продолжал стоять и Маглор оттолкнул его в сторону, бросаясь к ларцу и вынимая оттуда Сильмариллы, свет которых озарил всю палатку. Они сжали по одному камню каждый, поднимая их над головами, и их лица снова стали настолько юными, ясными, словно сами излучали свет Амана. И лицо того воина тоже стало почти детским, почти… Маэдрос снова понял, что сходит с ума, потому что это не могло быть реальностью. Эллерондэ, его Эллерондэ смотрел на него растерянными серыми глазами, иногда опуская взгляд на костяную рукоять, торчащую из его груди. Сколько раз он просил хотя бы подержать этот клинок, хотя бы дотронуться, и сейчас недоуменно касался его пальцами, словно не понимая, за что, почему… Это все мрак, это все чары Врага, это не может, не должно быть правдой! Это не Элронд, это не он! Но душа уже понимала, а рука, не выпуская камня, сама выхватила из-за пояса обрывок рубашки, прикладывая его к ране: — Нет, не ты, не ты… — он стоял на коленях перед ним, словно прося прощения, которое не суждено было получить. Свет резал глаза, обжигал тело, Маэдрос не видел ничего, кроме крови, медленно просачивающейся из-под рукояти. По капле, по капле… Даже пол еще хранил этот душный запах ягод, который мешал дыханию. А так не было ничего — ни боли, ни страха, ни обиды. И были глаза Майтимо, в которых плескался такой ужас, такая пустота. Что же они наделали? Сколько мук их наставники вынесли за эти годы, как они жили, считая, что их нет, как терзались каждое мгновение. Обрывок его рубашки, брошенный в лесу. Нельо хранил его все эти годы? Все это время носил с собой? Всеми чувствами целителя Элронд внезапно ощутил безысходность безумия Маэдроса, всю тьму, владеющую им в последнее время. Ощутил и попытался хоть как-то, хоть как-то утешить, успокоить, унять эту боль, проводя подрагивающими подушечками пальцев по щеке наставника и пытаясь поймать ускользающую слезинку. Как когда-то давно… Ветер подхватывал падающие снежинки и носил их с такой скоростью, что мальчик успевал следить за ними только глазами: руки никак не могли схватить ту снежинку, которая была больше и прекраснее всех. Маэдрос долго наблюдал за этой игрой и, не выдержав, со смехом подхватил малыша, кружа его, как ветер снежинку: — Кано, посмотри, какой мечтатель! В тебя вырастет, поэтом! — Не с его голосом, — рассмеялся Маглор и тут же дернулся от ужаса. Удержать юркого мальчишку одной рукой, да еще и в бешеном кружении, брату не удалось и Элронд полетел прямо к стене, ударяясь плечом об нее. — Братик! — Элрос бросился к близнецу первым, а Маэдрос застыл, не найдя в себе сил приблизиться. — Ничего, — Элронд видел этот испуг в глазах наставников и не мог позволить себе слабости. — Мне не больно. Все в порядке. Нельо, я еще хочу! Может, я поймаю эту снежинку!  — Ata Nelyo, nin umnaicele…* — нарушая все запреты, все законы. Безразлично, что квенья не в чести. Безразлично все, кроме вот этой ускользающей слезинки, кроме этого ясного взгляда, который уже застилала пелена прежнего мрака сознания. Да и ему вдруг стало так легко, так спокойно… Ветерок уносил запах ягод, прохладная ночь сгущалась сладкой глазурью, обволакивала и уносила далеко-далеко. Элронд не ощущал ничего. Он не видел, как в шатер влетел его брат, подхватывая уже бесчувственное тело, как ринулся прочь Маглор, которому свет Сильмарилла до боли обжигал руки, как он швырнул кристалл в море, вкладывая всю силу боли в бросок и в крик. В крик, срывающий голос, равного которому не знала Арда… И то, как поднялся и вышел Майтимо Руссандол Нельяфинвэ, четкими и ровными шагами направляясь к разломам скал на месте Тангородрима. Эонвэ, встав у него на пути, был отброшен в сторону даже не движением руки — усилием воли, воли, напряженной в последнем рывке перед самым страшным поступком, самым легким решением. А из разрывов поднималась пунцовая лава и ее свет, ее жар казался прохладой, по сравнению с тем, что сейчас билось в странном четком ритме Первого Лепестка Пламени Фэанаро… «Ata Nelyo, nin umnaicele»* — как ветряной плетью. Как ударом всех сил, что подвластны Сулимо… Я прошу твоей милости, пламя подземное: об одном я прошу — остуди, остуди меня… Мне не то, что на свет — и на жизнь права больше нет, жар в душе никакими снегами не гасится. Даже если остаться в Предвечной Мгле, даже если призвать весь мороз Хэлкараксэ. Ни дыханья, ни светоча — что же вело меня? Что держало все годы потерь и стремления? Что осталось? Лишь камень. И судьбы изломаны, и в мелодии брата не верю, не верю я. Первой Музыки нет, я — дитя Искажения, язычок от костра, огонек от пожарища, пожирающий всех, что бежать не успели: и друзей, и врагов, и родных искажающий. Остуди меня, лава, ведь, знаешь, от неба мне прощенья и милости ждать не приходится… Он простил меня. Звоном в ушах — «Ata Nelyo»**… Yondo ore***… Земля подо мною расколется. Я их всех не сберег. Всех убил, всех утратил. Мне, как Первенцу Дома вина виноватее. В этом камне не свет — в нем вся боль моих братьев, весь излом их судьбы — ни разбить, ни сломать его… Остуди меня или сожги: мир так яростен. Только серая сталь ясных глаз вся расплавлена. Эру, клятва исполнена — можно без жалости? Можно просто во Тьму, где нет жизни, нет знания?