Гадость

Нам остаётся лишь оплакивать потери И врать себе, что это лето навсегда. В дырявых душах так давно сквозняк и ветер (с) Агата Кристи

                    Момент просветления, когда Тобирама смог добиться от Кагами ответа на вопрос о том, зачем он вернулся, действительно был не более чем моментом. Добила ли железный организм Сенджу шокирующая новость или всё-таки отходняк от стимуляторов, выжранных в одну обречённую морду лица, находил волнами, не очень ясно, но было откровенно хуёво. Пробивала мерзкая дрожь, от жара, казалось, сойдёт остаток подкожного жира, оставив от и так не большого Тобирамы одни сухожилия и внутреннюю злобу, на которой тот выгрызет себе кусок жизни. На которой положил в состоянии нестояния с десяток чужих джонинов.       И рядом вился Учиха. Клал влажную холодную тряпку на лоб, менял компресс, когда тот нагревался, копался в воспалившихся ранах, вычищая гной и сукровицу, менял бинты, умудрялся в редкие приступы просветления кормить кашицами. Приходя в себя, Тобирама зачастую был уверен, что болезненное признание не более чем горячечный бред больного рассудка, наложенный на полугодовое воздержание и окончательно сформировавшуюся Утатане Кохару под боком. Ну и подсознание переложило всё это на того из команды, кто вызывал самые сильные чувства. А вряд ли что в этом мире могло сравниться с ненавистью Сенджу и Учих.       Безукоризненно вежливый, уважительно-почтительный почти до равнодушия Кагами доказывал бредовость того воспоминания, абсолютно привычно заботясь о раненом товарище, вертя горячечное тело по футону, разминая сведённые мышцы, меняя мокрое и грязное бельё. Почудилось, думал Тобирама, в очередной раз проваливаясь в забытье.       Мир сузился до кошмаров прошлого и спокойного Кагами. Улыбающихся братьев меняло спокойное лицо Учихи, чтобы напоив, снова пропасть, став Буцумой, отвешивающим сыновьям очередные плюхи. Хоронили мать, едва знакомую женщину, рыдали мелкие, только от неё оторванные, заливался слезами нии-сан, уже большой, с мечом тренирующийся, на миссии уходящий, но такой ранимый. И плохо скрытая скука на лицах взрослых, которых давно ничто не трогает.       Маленькие гробы. Много маленьких гробов, больше чем больших, рядами. Скорбная скука Клана Любви. Растерянный брат, мёртвый брат, почерневший отец. Кагами, растирающий грудину чем-то едким, Учиха со своими тёмными глазами, убийца. И Тобирама снова проваливается в прошлое, уходя в воспоминания.       Калейдоскопом брат, чужие моны, подлости, лицо на скале, притаившийся под влажной топкостью торфа пожар чужой ненависти, взгляды ножами по спине. И спина брата — голая, беззащитная, и наползающая на неё лохматая тень.       Мито — чужая, пахнущая колко и неправильно, с опущенным взглядом, с непонятными отношениями, часть семьи, но Тобираме всё сложнее возвращаться домой, что и не его дом вовсе, и идти-то больше некуда. И кушетка на работе, и взгляды-взгляды-взгляды, полнящиеся ожиданием, а вдруг он на очередном броске промахнётся?       И всё та же прикрытая скорбью скука на очередных похоронах. Большой деревне — большое кладбище. За отсутствие пафосных надписей и придуманных лозунгов, любимых и Хаширамой, и Мадарой, Тобирама стоял стеной, и единожды на его памяти больной Учиха отступил, ограничились символом Огня, печатью скорби времён, когда мёртвых не хоронили.       И всё это волнами. Отворачивающийся брат, сень девяти огненных дуг, потухшие взгляды, Мито с двумя чревами. Стены смыкались над ним, как когда-то в бою ракушка мокутона брата, но под этими стенами воздух кончается, и удушье всё ближе. И миссии не взять — мантия и шляпа ещё пахнут братом. И ничто больше им не пахнет.       И взвыть хочется, но губы кривятся, и главное удержаться, не дать этой едкости прорваться, не спугнуть тройку мелких, не показать шестерым детям лучшего, нового мира, что учителя их трясёт от нынешнего главы Учих, от кланов, что пришли и сейчас пытались открыть пасть и что-то требовать, от того, что лёгкого рявка на них не хватило, чтобы остыть, а вот их щенки перед глазами, не дотягивающие до тех, с кем резались десяток лет назад, даже не стремящиеся к уровню Шодай, безнадёжно мёртвого Шодай. И вдарить бы, но он Нидаймё и холода его спокойствия не потревожить.       Кагами, спрашивающий, как лучше суйтоном бить вблизи, неуловимо взрослеет, лицо теряет даже намёк на округлость, подносит чашу с горьким питьём, приподнимает Сенджу, помогая выпить горький отвар и опускает обратно, в тишь памяти. Говорят, шаринган воспринимает мир без прикрас, разом со всеми деталями. Честность с собой делает то же самое, и вот он снова бьётся в водовороте Первой Мировой, под его рукой мрут шиноби батальонами, а его это не трогает, он хочет сам туда, где остро-больно-страшно. А Цунаде улыбается с рук нянек.       Утатане краснеет при виде Учихи и зовёт всех отдохнуть на источниках, у них выдался день свободный, Торифу обещает достать вкусненького и даже серьёзный Шимура улыбается. Кагами с Сару косятся на сенсея и тот ведёт их в пасть острозубых выходцев с востока, и вода краснеет от стыда за происходящее.       Учиха что-то тихо говорит, пытается уйти, чтобы тут же вернуться, и образы плывут, сплетаются, и вот он снова мелкий бьётся над вопросом, ну как же можно достучаться до сердец этих взрослых, как их пронять, как договориться, ну ведь правда же, не может же оно всё стоить стольких жизней, тех, кто уже младше него.       Стучат комья земли о деревянные крышки. И всё снова по кругу.       В какой-то момент Тобирама открывает глаза и понимает что кризис миновал. Он видит земляные стены убежища, спину уснувшего за столом у стены Кагами и точно помнит, что было до того, как он свалился с железом в шкуре, истощённый наркотиками и усталостью, без опаски снова закружиться в танце с давно мёртвыми.       Он насквозь мокрый от пота, бинты, плохо отстиранные от разводов его же крови, безнадёжно порченный дзюбан, тонкий матрас футона не суше. Вонять будет, понимает Тобирама, но встать и сразу же перетряхнуть на просушку не может. Он не сильнее котёнка, раны болят и тянут, что-то внутри тоже устало от всего. Он стар, неимоверно устал тащить на своих плечах свод неба, признаться в этом даже себе можно лишь на таком краю, без страха, жалости или желания рисоваться. Ему не так много лет, но по ощущениям он совершенно не против остаться под двумя метрами земли.       Гармонию влажной тишины бесцеремонно нарушал своевольный Кагами. Чёртов Учиха, проигнорировавший прямой приказ, зачем-то притащивший своего сенсея в мизерное убежище и упорно выхаживающий лихорадочного Тобираму. И какого, спрашивается хуя — безмолвно вопросил потолок Сенджу, стараясь устроиться поудобнее, чтобы бельё не так липло к телу, и готовясь ждать пробуждения Учихи. А что поделать, если пересохшее горло не способно привлечь внимание наверняка набегавшегося с ним ученика. Тобирама в детстве всегда болел беспокойно, Хаширама с ног сбивался, вытаскивая младшего. И стал лучшим ирьёнином. С текущими же ранами он подозревал, что Кагами пришлось не легче. Но он шиноби, что ему несколько часов. Тобирама прикрыл глаза, проваливаясь в медитацию.       

***

      Кагами дал ему напиться. Простая вода в который раз показалась слаще всех благ этого мира вместе взятых. Холодные капли текли по шее, сползали на загривок, но от этого удовольствие приобретало восхитительно неприличные обертоны. Вечная аккуратность и легендарная педантичность была тем лучше, чем больше удовольствия доставали такие шаги в сторону от неё. Поэтому когда Кагами потянулся вытереть с чужой шеи влажные дорожки Тобирама отрицательно мотнул головой. От движения мир закружился, но ощущение прохлады никуда не ушло.       Учиха лишь чуть прикрыл глаза, всем видом своим демонстрируя, как же нелогично поступает сенсей, и что он, в отличие от него, логичен, и сделает так, как его просили.       — Я схожу на разведку, раз Вам лучше. Попробуйте поспать, через пару часов вернусь, — коротко и формально отвесил почтительный кивок ученик. И так не слишком разговорчивый, вымотанный уходом за больным он стал вообще образцом лаконичности. Пока менял простыни, ловко, меньше чем за минуту, умудрившись не застудить болезненного учителя на воздухе, не проронил ни слова. Пока впихивал желеобразную бобовую кашицу с палочек, заботливый он тоже ограничился всего парой фраз, а сейчас вообще дезинтегрировался без особых описаний.       Итого ему тот отмороженный момент с «не оставлю» и пародией на поцелуй не пригрезился. И для полноты картины валяется сейчас Тобирама тряпкой, живой лишь милостью Кагами и упорством настоявшего на медицинской подготовке каждого Данзо. Организм шиноби на самом деле та ещё чудовищная машина смерти, некоторые уникумы существуют ещё некоторое время без сердца и головы, хорошо тренированные при этом умудряются даже продолжать бой. Мутируют от чакры, становятся чем-то непредсказуемым, кошмарным. И без этой самой чакры, надорвав всё, что только можно восстанавливаются медленней простых людей. Поэтому оптимистичная неделя Кагами кончилась хорошо если сейчас, а могла и несколько дней как тому назад.       Обольщаться не стоило. И думать о том, как же всё это случилось и как из этого уйти, перепачкавшись в дерьме поменьше, тоже не стоило. Он всё равно сейчас не мог ничего предпринять. А что мог, то и сделал — прикрыл болезненные алые глаза и попытался отдохнуть. Накормленная и перемещённая в сухое и чистое туша с хозяином согласилась, выскальзывая в тихий пустой сон без сновидений.       Вернувшийся Кагами сказал, что мимо прошли пара команд облачников, забрали оставшиеся тела Кинкаку Бутай, судя по следам большую часть унесли раньше. Ловушки раскрутили на расходники первыми. Вмешиваться он не стал, к убежищу никто не приближался.       Во время чёткого, шаблонного доклада Учиха шуршал чем-то на своём ночном столике, переложил шарики перцовых бомб в сумку на бедре, тут же её снял, поставил на горелку маленький чайничек, развернул бумажный конвертик с подобием чая, частично размотал обмотки.       Обернулся в конце к сенсею уже с шаринганом. Лицо Тобирамы на футоне было непривычно острым и худым без вечного щитка, белые пряди поникли и тусклыми клоками ложились на виднеющиеся из-под одеяла белые плечи. Сам Кагами был как бы не белее, с уже знакомым Сенджу лихорадочно-безумным взглядом. Даже такой, едва оправившийся, Тобирама был опасен. Момент, когда тот еле вынырнул из своих воспоминаний, давно прошёл, организм получил еду и воду, и опытный шиноби был готов к любым неожиданностям, даже в состоянии сражаться. И глядя на него знание, что этого человека вскормила война, было безусловным. И жил он последние годы лишь ею. Опасный, как обоюдоострый клинок без рукояти, узкоглазый и полный шрамами Сенджу.       — Я Вас ненавижу, сенсей, — вежливо улыбнулся в эти ярко-алые глаза Кагами, не убирая шарингана и делая шаг вперёд. И ещё один, и ещё. На пол полетела одежда, сумки с оружием остались у стола, обмотки частично сползли, но глаз Учиха не отводил, верил, наверное, что шаринганом заворожит Сенджу, как ворожил его родственник Биджу. Но Тобирама был братом Хаширамы, сам был страшнее биджу и лишь молча смотрел, и где-то там, за гранью его выздоровления ждали Кагами вещи страшнее пыток. Но не сейчас. — Если бы Вы знали, как же я Вас ненавижу…       С болезненным выдохом оставшийся в одних фундоши Учиха опустился перед футоном на колени. Ткань не скрывала возбуждения Кагами, вставший член был отчётливо виден и даже на вид был на редкость твёрд. На вражеский яд списать это не удалось бы, он прямо сказал, что не видел и не попадался, больше никого тут не было, и получалось что у Учихи встал на его собственного больного сенсея.       Тобирама не отводил глаз, не морщился неприязненно, фиксировал всё краем глаза, но и только. И это корёжило Кагами почти физически. Плечи эти, скулы со шрамами, глаза совсем алые, как шаринган, столь им ненавидимый, как ответная ненависть Учих, самого чистого, алого, без примесей, киноварью и железом.       Змеёй юркнул под одеяло Кагами, гадом скользким ввернувшись из остатка одежды. Ещё не до конца избавившийся от юношеской стеснительности он полностью вытянулся под тканью, прижимаясь к перебинтованному телу, изгибаясь совсем неудобно, лишь бы не задеть и не потревожить раны чужие. Колено просунул меж бёдер Тобирамы, приподнимаясь над ним, опираясь на локоть устроившийся за левым плечом сенсея, утыкаясь тому в шею, успев поймать расширенные зрачки Сенджу. Не верил всё таки, знал, понимал, но не верил, до того момента как голого живота не коснулся чужой влажный член.       — Вы легенда, страшная сказка для детей, ужас Вы, — шептал в шею Тобираме Учиха, шевелил губами, касаясь кожи, левой рукой оглаживал рёбра над ожогом, щупал подмышку, мышцы на плече. — Никого, ни единого врага не ненавидели больше Вас, сенсей, проклинали за все дела Ваши страшные, за решения жестокие, — в голос застонав, Кагами прогнулся в пояснице прижимаясь членом к холодному животу застывшего каменным изваянием Сенджу. — В гробу видели, и смотреть никак, и взгляд не отвести.       Голос у него сел, хрипота была столь явной, что впору проверять, не заболел ли он. Давно заболел, спятил. Сомнения в душевном здоровье собственного ученика у Тобирамы полностью пропали. Не было там нихуя, этого здоровья. Был лишь молодой организм во взрыве гормонов, залезший на учителя, раньше обычного съехавший от вечной крови, смерти, от крови в воде купален и кишках на ширмах.       — И как можно было с Вами жить, когда Вы убили всех, и дядю, и тётю, и двоюродных, всех, и имён их не знали, и лиц не помнили, — со всхлипом то ли боли, то ли горечи прижался уже всем лицом к твёрдому изгибу шеи за ухом Кагами, почти наплевав на покой больного, почти навалившись всем весом. — И мечтать, чтобы Вы ничего не поняли, ни за что не поняли.       Трясся Кагами как будто сам был в лихорадке, продолжал что-то твердить тихим голосом, всё чаще сбиваясь на откровенные стоны, но уже совсем неразборчиво, тёрся всё настойчивее, мажа предэякулянтом нашлёпку от ожога, рукой цепляясь то за грудь, то за тазовые косточки, явно не решаясь сползти ещё куда. Жёсткие пальцы скользили по мышцам, огибали края повязок, не тревожили хорошо знакомые раны, щупали чистую кожу, пытались гладить, царапали.       Лицом Кагами скользнул вверх, уткнулся в грязные волосы, жадно вдыхая и продолжая беспокоить дыханием кожу за ухом. И если слова и их смысл разобрать было невозможно, то вот сорванные больные стоны чётко стыковались со скользнувшей по бедру рукой, касанию яичками чуть ниже пупка, особо длинной фрикции.       Член оставлял на животе Сенджу влажные дорожки, пока наконец под звук захлебнувшегося «Вы» не запульсировал жарко, щедро заливая бинты на груди спермой. Замерший Кагами ещё с минуту пролежал всё так же уткнувшись носом почти в волосы Тобирамы, касаясь щекой его скулы. Бессильные слёзы Учихи пару раз попали сенсею на ухо, но Учиха не думал отстраняться и наконец-то замолк. Отстранялся Кагами уже с привычным тёмным цветом глаз и спокойным выражением лица.       Выскользнул одним гибким движением, тут же стёр с тела Сенджу следы физиологических жидкостей, укрыл обратно. Пробежался легко, собрал одежду, быстро натянул её обратно, не ловя чужой взгляд, но и не пряча свой.       Выключил горелку, залил травы кипятком, накрыл тарелочкой. В воздухе взвесью висели запахи прошедшего, сполоснуться возможности не было, да и вентиляция тут была не мгновенной. Учиха не чувствовал никакой неловкости, готовя лёгкий обед сенсею и полосы жёсткого мяса.       Сенджу так же молчал. Без всякого выражения всё такой же каменный Тобирама смотрел в потолок.