Семь дней из жизни Савады Тсунаёши

«Что-то холодное касается лба. Тсуна слышит короткий смешок, затем щелчок, и реальность взрывается сотней обжигающих осколков. Сначала больно – очень, очень больно, а потом наступает холодная пустота». Тсуна вскрикивает и широко открывает глаза. Снизу беспокойно ворочается Гокудера, и он переворачивается на бок, прижимая колени к груди, и пытается выровнять дыхание. Сердце колотится так, словно он только пробежал не один десяток километров, ни разу не остановившись. Это сон. Просто сон. Опять. Сон отпускает не сразу – он ещё долго трогает пальцами лоб и смотрит на пальцы, пытаясь убедиться, что на них нет крови. Голова неприятно ноет, в висках мелко-мелко стучит пульс, и немного подташнивает. Тсуна снова ложится на спину и глубоко дышит, рассматривая серый потолок. Будущее ужасало. Откровенно ужасало. Стоящий на грани войны мир, новое и непонятное оружие и множество погибших людей, среди которых Аркобалено, отец Ямамото и он сам. Тсуна вздрагивает от охватившего его на миг страха и поспешно раскрывает глаза, вглядываясь в темноту своей новой комнаты. Ему снова мерещится дуло пистолета – не зелёного, к которому он давно привык, а другого: чёрного, страшного, злого, таящего внутри смерть. Его смерть. Зря всё-таки Гокудера-кун рассказал, что его-будущего застрелили. Он, наверное, до конца жизни теперь будет бояться пистолетов. Тсуна тихо вздыхает, садится на кровати и засовывает руку под подушку, доставая часы. В бункере нет окон, и поэтому нельзя так просто понять, сколько времени. Часы – электронные, потрёпанные, с треснувшим квадратным циферблатом и давно оторванными пластиковыми ремешками. Тсуна просто таскает их в заднем кармане джинсов и в будущее тоже попал вместе с ними. Он нащупывает маленькую круглую кнопку сбоку циферблата и нажимает на неё. Ему кажется, что сейчас ещё глубокая ночь, но часы показывают половину шестого утра. Под временем нежно-зелёным светится дата и день недели. Тсуна смотрит на коротенькое «Вт.», и внутри становится совсем муторно. «Вт.» – это, во-первых, значит, что уже пошла третья неделя их нахождения в будущем, а во-вторых... А во-вторых, каждый вторник мама пекла булочки. Много-много, самых разных, и Тсуна, просыпаясь утром и вдыхая запах свежей сдобы, сразу настраивался на положительный лад и даже в школу собирался с удовольствием. Удовольствие подкреплялось целой тарелкой вкусной выпечки на завтрак, и самой любимой среди всего этого была «улитка» с изюмом – круглая, горячая, чуть хрустящая от расплавившегося сахара, потрясающе пахнущая карамелью, ванилью и свежим тестом. Тсуна съедал каждый раз штуки по четыре, и жизнь казалась раем. А сейчас он даже не знает, жива ли мама. И булочек по вторникам никто не печёт. Можно, конечно, попросить девочек, но они и так стараются изо всех сил, облегчая им жизнь, и Тсуне попросту стыдно. Обойдётся он и без булочек. Тем более никто не испечёт их так, как мама. Понимая, что заснуть сегодня он точно не сможет, Тсуна слезает с кровати, предусмотрительно пропуская одну очень скрипящую перекладину на лесенке, чтобы не разбудить спящего Гокудеру, и выходит из комнаты. По извилистым коридорам базы он ходит, наверное, не меньше часа, но вряд ли замечает, куда идёт. Перед глазами стоят растерянные Ламбо и И-пин, заплаканная Хару, Киоко, сидящая, устремив куда-то в пространство грустный взгляд, лежащие на поляне бессознательные тела друзей. От этого ужасно давит в груди, так, что даже дышать становится больно, и предательски щиплет глаза. А ещё в мыслях упрямо вертится мама и ещё почему-то булочки, и плакать хочется ещё больше. Тсуна жмурится, сильно, давит пальцами на веки до появления цветастых пятен, пытаясь сдержать слёзы. Отчаянно хочется, чтобы всё это оказалось сном – дурным кошмаром, который, насколько бы страшным не был, закончится с наступлением утра. Вот только пульсирующее болью плечо, проткнутое сначала насквозь две недели назад в драке с темнокожим мужчиной из Мильфиоре, а потом повреждённое на вчерашней тренировке с Хибари Кёей, не позволяло усомниться в реальности происходящего. – Савада? От знакомого голоса внутри всё переворачивается. Настроение, до этого колеблющееся между отметками «совсем плохо» и «хуже некуда», ещё раз качнувшись, застывает на последней отметке. Последний, кого ему хочется сейчас видеть – это взрослый Хранитель облака. – Савада? – теперь в его голосе даже больше раздражения, чем вначале. Тсуна устало вздыхает, утыкаясь взглядом в металлически поблескивающий пол. Иррациональное желание разреветься усиливается с каждой минутой, и он надеется, что Хибари уйдёт раньше, чем это произойдёт. Хибари присаживается рядом с ним на корточки. – Почему ты находишься на территории моей базы? Тсуна вскидывает голову, удивлённо оглядываясь по сторонам. И правда. А он и не заметил, как оказался в запретной части убежища. – Извините, – тихо бормочет он, упрямо не глядя на Хибари. – Я не специально. Кёя фыркает. – Меня не интересуют твои извинения, травоядное, – презрительно бросает он. Тсуна до крови закусывает губу. Конечно, Хибари вряд ли хотел его обидеть или унизить, но от этого легче не становится. Слишком много навалилось на него за последние дни. Он чувствует на щеках горячие капли и немедленно срывается с места, чтобы не расплакаться при Хранителе облака. – Стой! Хибари резко хватает его за раненое плечо. Тсуна громко вскрикивает от острой боли, резанувшей руку. Кёя, спохватившись, поспешно перемещает ладонь ему на запястье. Тсуна замирает, беззвучно всхлипывая и свободным рукавом вытирая с лица влажные дорожки. – Повернись, – неожиданно мягким тоном произносит Хибари. Тсуна мотает головой, продолжая стоять к нему спиной. – Не повернусь. Он слышит тихий смешок, а затем Хибари внезапно разворачивает его сам, обнимая руками за пояс и не давая выбраться. – Говори, – приказывает он. Тсуна молча смотрит в серые глаза. Он может рассказать, насколько ему страшно за своих друзей. Он может рассказать, как боится, что не справится с возложенными на него обязательствами. Он может рассказать, как страшно видеть боль в глазах Ямамото, горькую усмешку на губах Гокудеры и испуг на лицах детей. Он может рассказать, как тяжело закрывать глаза и видеть во сне каждую ночь – каждую! – узкое чёрное дуло. Он может, но почему-то не получается. Получается только смотреть в непривычно близкие глаза Хибари Кёи и отстранённо думать, что они очень красивого цвета – серебристо-серого, с частыми вкраплениями синевы. А потом эти глаза вдруг начинают стремительно расплываться, и Тсуна с удивлением осознаёт, что плачет уже в голос. Хранитель облака крепко прижимает его к себе. Тсуна утыкается носом ему в шею, прямо в вырез кимоно, вдыхает запах мяты и зелёного чая и чувствует, как тёплые руки гладят его по спине. Его успокаивает Хибари – с ума можно сойти. – Почему я? – отчаянно произносит он, сжимая кулаки. – Мне только четырнадцать! Четырнадцать, понимаете? Исполнилось перед самым Конфликтом Колец, мы его даже толком не отпраздновали из-за тренировок! А сейчас на меня смотрят, как на спасителя человечества! Строят какие-то планы, как мне победить! Что, что я могу сделать против взрослых вооружённых людей?! Что, скажите! Гокудера-кун и Ямамото попытались и едва не погибли! Если двадцатичетырёхлетнего меня убили, что я могу сделать?!! Тсуна срывается на крик. Голос моментально садится, но он продолжает кричать – что-то путаное, уже не совсем внятное. Наверное, надо бы успокоиться, взять себя в руки и прекратить позорную истерику, но не получается. На нём слишком много всего, и он катастрофически с этим не справляется. В голове сплошные лица-лица-лица – расстроенные, заплаканные, окровавленные. Кружат, словно в хороводе, смотрят с укоризной и беззвучно шепчут: «И ты тоже умрёшь. Все они умрут». Перед глазами темнеет, пульс гулко-больно колотится в висках, и дыхания совсем не хватает. Тсуна старается дышать чаще, глубже, но с каждым новым вдохом кислорода становится всё меньше и меньше, и ему вдруг становится очень страшно. «Задохнусь. Сейчас задохнусь!» Что-то тёплое прижимается к его губам. Паника накатывает с новой силой. Тсуна пугается, отшатывается, но чужие губы целуют только настойчивее. Горячий язык осторожно скользит в рот, ласкает, вылизывает неожиданно чувствительное нёбо – немного щекотно, но невероятно, до дрожи приятно. По спине бегут мурашки, и прохладные пальцы, словно повторяя их путь, забравшись под футболку, скользят по коже вверх и вниз. От этого мурашек становится только больше, а ещё как-то странно сладко тянет всё тело. Тсуна жмурится, теряясь в ощущениях. Лишние мысли постепенно исчезают, в голове наконец-то царит такая приятная и желанная пустота, и вообще внутри так хорошо и спокойно, как не было ещё ни разу в этом времени. Тсуна прерывисто втягивает носом воздух и неуверенно тянется навстречу, но поцелуй обрывается так же внезапно, как и начинается. Его напоследок мягко целуют в нижнюю губу и отстраняются. Тсуна мутным взглядом смотрит на сидящего перед ним на корточках человека, наверное, только с третьего раза опознавая в нём Хибари Кёю. – Успокоился? – спрашивает он. Голос доносится словно издалека. Тсуна медленно кивает, прислушиваясь к ощущениям. Сердце стучит, наверное, раза в четыре быстрее положенной нормы и дыхание рваное и тяжёлое, но это всё больше последствия поцелуя, чем продолжающаяся истерика. Поцелуя? Он растерянно касается губ и запоздало покрывается румянцем. – Вы меня... поцеловали? – Паническая атака, – спокойно произносит Хибари. – Это наилучший – и единственный – способ тебя успокоить. Ну, почти единственный, – исправляется он секунду спустя. – Меня? В смысле, меня-взрослого? – доходит до Тсуны. Хибари утвердительно наклоняет голову. – И что, я часто... паникую? Хибари поджимает губы, вспоминая. – Не то чтобы очень, но периодически бывает. Когда слишком многое наваливается, ты срываешься. Как сейчас, например. Тсуна отводит взгляд. Хибари не упрекает его за истерику, но ему всё равно стыдно. – А из-за чего я... можете сказать? Он не уверен, что Хибари ответит, но тот, подумав минуту, начинает загибать пальцы. – Когда на третьем курсе готовился к экзамену по высшей математике. Когда два года назад похитили Хром Докуро. Когда Гокудера Хаято загремел в больницу с пятью пулевыми. Когда убили Аркобалено и Ямамото Тсуёши. И... – Хибари замолкает. – И ещё один раз. Лицо у Тсуны становится болезненно обеспокоенным. – Какой же тогда из меня босс, если я не сумел защитить тех, кто мне дорог? А потом и умер сам... – он лохматит ладонью макушку и невесело улыбается. – Зря всё же Девятый меня выбрал. – Савада, нельзя спасти всех. – Можно, – Тсуна вздёргивает подбородок. – И даже необходимо. Хибари молчит, затем усмехается краешком губ. – Вот поэтому он тебя и выбрал. Тсуна удивлённо моргает и открывает рот, чтобы спросить, что значит эта фраза, но на него вдруг накатывает такая слабость, что перед глазами снова всё плывёт. Он покачивается и начинает оседать на пол. Хибари подхватывает его под руки. – Ох, – Тсуна трёт ладонью лоб. – Что это я вдруг... – Эмоциональный откат, – Хибари откидывает его голову назад и прижимает пальцы к шее. – Обычно не такой сильный, но сейчас ты гораздо слабее своей взрослой версии, – он закидывает его руки себе на шею, подхватывает под коленками и поднимает на руки. От резкого движения кружится голова. Тсуна прижимается лбом к тёплому плечу. Хибари Кёя успокаивает его, обнимает, целует, а теперь ещё и носит на руках – может, он вообще сегодня не просыпался? И кстати о поцелуях... – Хибари-сан, а что за способы, которыми вы меня успокаиваете? Вы же сказали, что поцелуй «почти единственный», значит, есть ещё? – Тебе знать не обязательно, – отзывается Хибари. Тсуна надувает губы. – Ну и ладно. Всё равно я сам догадался. – И? – Почему-то в голосе Хибари ему мерещится напряжение. – Вы меня бьёте, – с укоризной произносит Тсуна. – Так ведь? Хибари кашляет. – Можно и так сказать, – соглашается он. – И сильно? – Тсуна опасливо сжимается. Теперь кашель больше похож на сдерживаемый смешок. – Учитывая, как громко ты стонешь в процессе, то да. Тсуна вздыхает и потирает плечо. – Спасибо, что не стали успокаивать меня этим способом. – Не стоит благодарности. Хибари приносит его в комнату отдыха и усаживает на диван. Тсуна немедленно принимает лежачее положение, укладывая голову на твёрдую подушку. У него всё ещё кружится голова. – Придёшь в себя – выпьешь горячий сладкий чай, – приказывает Хибари и, увидев кивок, усмехнувшись, добавляет: – И, вне зависимости от состояния здоровья, чтобы был в десять утра в тренировочном зале. Ещё один грустный кивок. – Ладно. Лежи. Хибари разворачивается, подходит к дверям и останавливается, услышав за спиной тихое: – Как вы думаете, с моими родителями всё в порядке? – Я не знаю, – помедлив, отвечает он. – Мы не располагаем информацией об их текущем местоположении. Но если бы с ними что-нибудь случилось, нам бы незамедлительно сообщили. Улыбка у Тсуны выходит немного грустной, но всё равно расслабленной. – Спасибо, Хибари-сан. Хибари уходит. Тсуна переворачивается на бок, поджимает к груди коленки и закрывает глаза. Клонит в сон – немудрено, впрочем. Проснуться в такую рань, долго шататься по базе, а затем устроить – как её там? – паническую атаку. Любой бы устал. Тсуна зевает в ладонь и улыбается. Ему сейчас очень спокойно. Как будто бы он снова целуется с Хибари. Даже в полудрёме щёки покрывает румянец. «Интересно, – сонно раздумывает он, – а почему Хибари-сан со мной целуется? И сейчас, и в будущем, причём в будущем неоднократно. Я-то понятно – это успокаивает, да и вообще очень приятно, гораздо приятнее, чем когда бьют, но Хибари-сану какая от этого польза? Может, мы с ним дружим? – мысль заставляет даже на секунду приоткрыть глаза. – И Хибари-сан по-дружески выручает меня, когда у меня эти... панические атаки? Скорее всего... – Тсуна снова зевает, всё глубже проваливаясь в сон. – Наверное, здорово дружить... с Хибари-саном... Хотел бы и я с ним... подружиться...» ...Когда он приходит на тренировку, Хибари уже ждёт его там. Тсуна здоровается, видит в ответ короткий кивок, натягивает перчатки и, зажигая пламя, мельком думает, будет ли сегодня Хибари с ним немножко снисходительней. Но три секунды спустя в живот врезается тонфа, и Тсуна, отлетая к стене, с грустью понимает, что если утром Хибари и был с ним более мягким, чем обычно, эту мягкость он уже вряд ли покажет снова. А, врезаясь в стену и оставляя в ней вдавленный след, простонав сквозь зубы, мысленно посылает своей будущей версии лучи сочувствия. «Раз уж я... он так громко стонет, когда Хибари-сан использует тот «ещё один» способ успокоения, насколько сильно он меня... его бьёт? Кошмар». Тренировка продолжается пять часов. На исходе пятого часа Тсуна держится на ногах только за счёт испускаемой из перчаток волны пламени. Всё тело страшно ноет, кажется, что болит каждая клетка, но он всё равно продолжает отражать атаки Хибари, уже просто уворачиваясь, не атакуя сам – на атаку попросту нет сил. И когда Тсуна, с трудом, сделав в воздухе едва не сальто, уворачивается от удара в корпус и замечает, что Хибари, развернувшись гораздо быстрее него, направляет тонфу ему в живот, на котором вскочило уже, наверное, штук семь синяков, он рефлекторно перекрывает ток пламени. Перчатки гаснут, и Тсуна, ничем не поддерживаемый, падает на разбитый пол тренировочного зала. Тонфа проносится над ним. Тсуна ожидает добивающего удара, но Хибари останавливается и возвращает тонфы в коробочку. – Сегодня не так позорно, как вчера, – сухо сообщает он, и Тсуна озаряется усталой улыбкой. – Спасибо, Хибари-сан. Хибари на его благодарность не обращает внимания. Он подходит к стоящему у дальней стены Кусакабе, который пришёл минуты за три до конца тренировки, и берёт у него небольшой бумажный пакет. Тсуна наблюдает за ним краем глаза, пытаясь, держась за стену, подняться на ноги. С пятой попытки ему это удаётся, но когда он пытается шагнуть к выходу, ноги подкашиваются, и Тсуна сползает вниз по стенке. «Ну и ладно, – с безнадёжностью думает он. – Здесь заночую». На него падает тень. Тсуна поднимает голову. Хибари стоит над ним, держа в руках пакет. – Лови, – он бросает пакет ему, Тсуна делает вялую попытку поймать, но даже не дотягивается. Пакет падает ему на колени. Хибари вздыхает. – В четыре зал занимает Лал Мирч, – сообщает он. – Так что постарайся за час доползти до выхода. – Постараюсь, – не очень уверенно обещает Тсуна, взглядом отмеривая расстояние до двери. Судя по всему, ползти нужно начинать уже сейчас, чтобы успеть за час. Хранитель облака насмешливо фыркает и выходит из зала. Тсуна провожает его спину и переводит взгляд на пакет. Небольшой, лёгкий и, кажется, тёплый. Он берёт его в руки. Ещё и мягкий. И да, точно тёплый. Тсуна раскрывает пакет. В нос ударяет потрясающий запах свежеиспечённого теста. Сердце странно стукает. Тсуна запускает руку в пакет и достаёт... ещё один пакет, тоже бумажный, и сложенный вчетверо листок бумаги. «Ты однажды принёс мне целую корзинку ещё тёплых булочек и рассказал, что по вторникам мама всегда печёт тебе их. Не стоит нарушать традицию. Насколько помню, больше всего ты любишь именно эти». Тсуна сглатывает застрявший в горле тугой комок и разворачивает второй пакет. В нём – шесть круглых булочек-«улиток», густо усыпанных изюмом и липким, подтаявшим сахаром. Словно только что из маминой духовки. В груди становится горячо-горячо. Тсуна шмыгает носом и улыбается. Это лучше успокаивающих объятий, таскания на руках и даже поцелуя. Это самая настоящая забота. Он замечает на пакете сбоку маленькую эмблемку местной пекарни, и улыбка делается по-дурацки счастливой. Они уже заходили туда на прошлых выходных с детьми и девочками, и Тсуна успел рассмотреть весь ассортимент. Таких булочек там не было точно, он ещё спросил дополнительно и получил отрицательный ответ. Значит... Хибари попросил испечь именно такие специально для него? Конечно, он не сам ходил, а наверняка послал Кусакабе, но всё равно – сам факт... Тсуна не сдерживается и смеётся, прижимая пакет к груди. Наверное, в этом весь Хибари Кёя – сначала избить до полуобморочного состояния, а потом вот так ненавязчиво подбодрить. Сначала довести до слёз, а потом обнимать в коридоре. Должно быть, с ним здорово дружить. Повезло ему-взрослому... Тсуна достаёт из пакета одну булочку и с удовольствием кусает румяный тёплый бок. Ему опять хорошо и спокойно – в третий раз за день и за две с небольшим недели. И в третий раз к этому руку приложил Хибари Кёя. Кто бы мог подумать... Булочки заканчиваются. Тсуна откидывает голову назад, прижимаясь затылком к стене, и сыто жмурится, облизывая липкие сладкие пальцы. Сейчас ему кажется, что он мог бы справиться со всеми этими взрослыми вооружёнными людьми, неважно, сколько их будет. Он не один.