Семь дней из жизни Савады Тсунаёши

Тсуна пьёт уже шестую чашку кофе и люто ненавидит бумаги, весь белый свет и четверг. Четверг в особенности, потому что с начала этого дня недели прошло всего два с половиной часа, а он уже успел основательно его вымотать. Тсуна трёт виски, рассматривая тонкий осадок гущи на дне кружки. Он не любит кофе, но это единственное средство, действительно помогающее ему не спать. Уехав в семь утра, он отсутствовал весь день, и за это время умудрилось накопиться столько бумаг, что, войдя сегодня – точнее, уже вчера, – вечером в свой кабинет, он не смог разглядеть стол – вся его поверхность была заставлена увесистыми стопками. Обычно он старается работать с ними в течение дня, чтобы не допустить такого вот безобразия, а вчера не получилось, и вот что из этого вышло. ...а в десять утра, между прочим, переговоры с очередной союзной семьёй. И документы, касающиеся этих переговоров, он пока даже в глаза не видел. Не то что не видел – не имеет ни малейшего понятия, в какой из... (Тсуна бегло пересчитывает стопки) ...пятнадцати стопок они лежат. Сейчас без пятнадцати три. До переговоров меньше восьми часов, как минимум три (а лучше – все пять) из которых он должен уделить сну, иначе вырубится прямо в конференц-зале, потому что в прошлую ночь вообще не удалось сомкнуть глаза. Он ненавидит четверг. Впрочем, он ненавидит ещё и пятницу, и субботу, и первую половину воскресенья. Во второй половине воскресенья прилетает самолёт из Японии, среди прочих пассажиров несущий на своём борту ещё и Хибари Кёю, отсутствовавшего последние четыре месяца, и ненавидеть эту половину незачем. Он ужасно по нему соскучился. Когда Кёя вернётся, он первым же делом прижмёт его к ближайшей стене и зацелует до смерти, а потом уже выслушает доклад, просмотрит отчёты и подпишет документы. Тсуна вздыхает и наливает себе седьмую чашку. Кофе давно уже остыл и неприятно обволакивает горло, тяжело проваливаясь в желудок. На языке остаётся горький налёт. Такое ощущение, что он пьёт разведённую глину. Перед глазами прыгают расплывчатые пятна. Тсуна прикрывает глаза и осторожно надавливает на веки пальцами. – Гадость, – резюмирует он, снова принимаясь за документы. – Три часа ночи, а ты за работой. Я пропустил очередной апокалипсис, пока был в отъезде? Тсуна бросает на появившегося на пороге Хибари мимолётный усталый взгляд. – Да нет. Просто всё это как-то разом навалилось, и если я не разберу их сейчас, то попросту утону в них потом, – поясняет он, подравнивая уже просмотренные стопки. – Тем более что встреча утром, и нужно прос... От резкого движения рукой аккуратная стопка разлетается по кабинету. Тсуна рывком вскидывает голову, глядя на привалившегося плечом к косяку Хибари как на привидение. – Кёя? – недоверчиво произносит он. – Привет, зверёк. Тсуна смотрит на электронный календарь, равнодушно отсвечивающий «Четверг, 20.04.17», затем на часы, так же уныло отображающие сорок восемь минут третьего, потом снова переводит взгляд на совершенно невозмутимого Кёю. «Всё-таки заснул». Тсуна зло сверлит глазами почти опустевший кофейник. А он-то, наивный, думал, что кофе и впрямь помогает не спать. В лоб небольно что-то врезается. Тсуна вздрагивает. По столу катится небольшой бумажный комок. Он берёт его в руки и аккуратно распрямляет. Им оказывается скомканный, криво распечатанный электронный билет. В глаза сразу бросается дата – «19 апреля». Тсуна удивлённо моргает, мысленно прикидывая цифры. – Ты и правда приехал? – в голосе всё равно звучит вопросительная интонация. Хибари молча кивает. Тсуна откидывается назад и покачивается на задних ножках кресла, придерживаясь кончиками пальцев за край стола. – Ты же планировал в воскресенье вернуться, – задумчиво произносит он, припоминая их утренний разговор. Хибари пожимает плечами. – Передумал. Знаешь, за четыре часа – при определённом обращении с людьми – можно сделать то же самое, что и за четыре дня. Я решил не тянуть резину, – он бросает небольшую сумку с вещами на диван и садится рядом, вытягивая вперёд длинные ноги. – И когда ты это решил? – Сегодня утром. Ну, вчера, – исправляется он. Тсуна наклоняет голову к плечу. – Вчера утром ты сообщил мне, что прилетаешь в воскресенье. Неужели забыл? «В субботу вылетаю, прибуду в воскресенье, проживёшь без меня ещё немного?» – передразнивает он, надувая щёки. Хибари усмехается. – Передумал. – После нашего разговора? – уточняет Тсуна – Именно. Тсуна прищуривается. – Кёя, – с подозрением тянет он, – ты что, и в самом деле соскучился по мне? – Всего лишь здраво рассудил и решил рационально использовать личное время, – не соглашается Хранитель. – Одно другому не мешает. – Может быть, – по тонким губам скользит тень улыбки. Тсуна улыбается в ответ. Его наполняет искрящаяся эйфория. Это и впрямь не сон – Кёя здесь, Кёя рядом, и все остальные проблемы просто теряют значение. Даже наполняющий кабинет запах кофе вдруг становится приятным. Сейчас важнее всего то, что он не обнимал Хибари уже чёрт знает сколько дней. Тсуна отпускает руки, намереваясь встать, и, забыв, что это его единственное средство удержания равновесия, тут же заваливается назад, увлекаемый падающим креслом. «Чёрт возьми». Хибари фыркает. От вида сидящего на полу Тсуны, забавно жмурящегося и потирающего лохматую макушку, тело окутывает тепло. Невыносимо хочется подойти к этому неуклюжему чуду и поцеловать в наморщенный нос. Что он, в принципе, и делает, только целует не в нос, а в вкусно пахнущие кофе губы. – Привет, зверёк, – повторяет он. Тсуна немедленно льнёт к нему всем телом, забрасывает руки на шею, даже на цыпочки привстаёт, чтобы только быть ближе. Чмокает в губы, потом ещё раз и ещё. Издаёт тихий смешок и с довольным видом утыкается ему в шею. Хибари ждёт несколько секунд, наслаждаясь ощущением горячего, немного прерывистого дыхания, скользящего по коже, потом аккуратно запускает руку Тсуне в волосы, чуть тянет, заставляя поднять голову. Гладит по щеке, усмехается, видя, с какой охотой поставляется под прикосновения Тсунаёши, обхватывает ладонью подбородок, наклоняется и снова целует. Он не видел Тсуну два с лишним месяца, и сейчас ему чертовски мало обычных, невинно-нежных поцелуев. Поэтому целует властно и жадно, лаская языком послушно открывшийся рот. У Тсуны дрожат колени. Хибари снова усмехается, рывком подхватывает его под бёдра и усаживает на край стола, мимоходом смахивая с него все мешающие предметы. На пол летят документы, канцелярские принадлежности и что-то ещё, судя по звону разбившегося стекла – чашка. Чтобы увидеть конкретно, нужно оторваться от влажных, припухших, податливых губ, а на такие подвиги Хибари не способен. Даже если действительно начнётся апокалипсис. Тсуна нетерпеливо ёрзает, отправляя вслед за чашкой ещё и кофейник. И на поцелуй он отвечает так, что у Хибари начинает сладко ныть в паху, – жарко, жадно, резко, издавая совершенно неприличные стоны. Кёе такой Савада нравится. Ему любой Савада нравится, вообще-то, но Тсуне об этом знать не обязательно. – Мне стоит уезжать почаще, м-м? В ответ слышится звук рвущейся ткани, и на пол с дробным стуком падают пуговицы. Хибари отрывается от распухших уже губ и с лёгким удивлением смотрит на Тсуну, держащего в руке обрывки его рубашки. Тсуна тяжело дышит, глядя ему прямо в глаза, и вызывающе медленно облизывает губы. Хибари прекрасно знает и этот взгляд, и этот жест. Савада напрашивается. Ну что же. Тсуна снова тянет его на себя, избавляя от остатков рубашки. Проходится губами по шее и плечам, стонет, вцепляется ногтями в широкую спину – Хибари стягивает с него брюки вместе с нижним бельём, дразняще проводя ладонями по обнажённым бёдрам. Сейчас нет терпения на долгие прелюдии. Хибари нашаривает в верхнем ящике стола тюбик со смазкой, выдавливает пахнущий чем-то фруктовым гель себе на пальцы. Тсуна отодвигается чуть дальше, почти ложась на стол, и широко разводит ноги. – Вао, – ухмыляется Хибари. – Отличный вид. – За... Заткнись, Кёя. – Какое нетерпение, – Хибари медленно кружит вокруг сжавшегося отверстия кончиком пальца. – И кто из нас ещё скучал? – Я же сказал... заткнись... Кё... я! Тсуна вцепляется пальцами в столешницу, кусая губы и изо всех сил стараясь не стонать совсем уж в голос. Хибари разрабатывает его тремя пальцами сразу, и это немного больно, особенно после долгого перерыва, но... – Чёрт! – Тсуна выгибает спину и судорожно дёргает бёдрами, пытаясь глубже насадиться на трахающие его пальцы. Низ живота скручивает судорога удовольствия. – Кёя! Хибари тихо рычит, напоследок особо сильно двинув рукой, вызвав глухой вскрик, и притягивает к себе. Горячая влажная головка дразняще трётся о промежность. Тсуна обхватывает его ногами поперёк пояса, приподнимает бёдра и низко, на одной ноте стонет, чувствуя, как Хибари одним длинным, плавным толчком проникает внутрь. Картинка перед глазами теряет чёткость. Тсуна сдавленно выдыхает. Ощущение восхитительной заполненности будоражит нервные клетки. Хибари чуть медлит, выводя липкими ещё пальцами непонятные узоры у Тсуны на животе. По коже бегут мурашки. Тсуна недовольно всхлипывает, привстаёт на локтях и упирается пятками ему в спину, подстёгивая. Хибари целует его в шею, едва-едва толкаясь вперёд и снова замирая, с удовольствием слыша тихое поскуливание. – Хочешь меня? – насмешливо шепчет он, скользя кончиком языка вверх и теребя им горячую мочку. – Хочешь? Тсуна в ответ сжимает его так, что перехватывает дыхание. У него пьяный, поплывший взгляд и совершенно невозможное выражение лица, от которого Кёя теряет последние капли рассудка. Он начинает двигаться в своём излюбленном резком ритме, выходя почти полностью и входя до самого основания. Тсуну бьёт крупная дрожь, он часто, прерывисто дышит, то и дело срываясь на звонкие стоны, вцепляясь в край стола до побелевших костяшек. Хибари одной рукой придерживает Тсуну за спину, другую кладёт ему на член и медленно ласкает большим пальцем головку, размазывая выступившую смазку. Тсуна вскрикивает. Хибари улыбается. За девять лет легко выучить, что именно заставляет Саваду жалобно хныкать и метаться по кровати – или любой другой горизонтальной и не очень поверхности, до которой они успеют добраться. Однако собственный триумф длится недолго – Тсуна кладёт подрагивающую ладонь ему на грудь и с силой ведёт пальцами вниз, царапая почти до крови. Хибари перетряхивает. Тсуна довольно щурится – он прекрасно знает, что у Хибари очень чувствительная кожа, – наклоняется вперёд, проявляя чудеса гибкости, и медленно лижет оставленные отметины. За девять лет легко запомнить, что именно заставляет Хибари терять над собой контроль. Он обводит языком вспухшую, покрасневшую царапину, прихватывает губами затвердевшие соски, кусает за ключицу, оставляя яркий след. Кёя закусывает губу, позволяя себе тихий, неслышный стон. На бледных щеках вспыхивают пятна румянца. От одного только этого вида запросто можно кончить. Тсуна чувствует, как его толкают в грудь, заставляя вновь растянуться на столе. Хибари забрасывает его ноги себе на плечи, придвигаясь максимально близко. Толчки становятся резче, и каждый сопровождается звонким пошлым шлепком. Кёя подсовывает руки ему под поясницу, крепко обхватывает ладонями и начинает двигать его на себя, буквально насаживая на свой член. Удовольствие становится совсем нестерпимым, и Тсуна не выдерживает. Несколько раз рвано дёргается навстречу, громко вскрикивает, запрокидывая голову назад, и кончает себе на живот, обессиленно обмякая. Хибари жмурится, чувствуя туго обхватывающие член мышцы, последний раз тяжело толкается и изливается внутрь. Тсуна некоторое время находится в полной прострации, каждой клеткой ощущая растёкшееся по телу блаженство. Конечности налились свинцовой тяжестью и слегка ноют. Задний проход горячо пульсирует. Хибари хрипло дышит, серые глаза лихорадочно блестят, и он гладит его по плечам. Тсуна ловит его руку и целует в центр ладони. Ладонь пахнет смазкой – и той, фруктовой, и его собственной. Тсуна старательно вылизывает каждый палец, чувствуя на языке терпко-солоноватый вкус, и неотрывно смотрит Кёе в глаза. Ему мало этого, и он точно знает – Хибари мало тоже. – Пожалуйста, Кёя... – почти мурлычет он, невесомо покусывая пальцы. Хибари смеётся, рывком переворачивая его на живот, раздвигает ягодицы и входит в него снова. Тсуна стонет, прогибая спину. Хибари трахает его грубо, жёстко, с силой впечатывая в столешницу и сжимая пальцы на бёдрах так, что наверняка останутся синяки. Тсуна честно старается не кричать чересчур громко, чтобы не пугать обитателей особняка, но не получается. Он, задыхаясь, бормочет: «Кёя, Кёя, Кёя», вскидывает бёдра, пытаясь попасть в сумасшедший ритм, судорожно двигает рукой по члену и в какой-то момент ловит себя на мысли, что умереть от удовольствия – это не так уж и глупо, как кажется на первый взгляд. В этот раз первым кончает Хибари. Низко, хрипло стонет, закрывая глаза и изо всех сил вжимаясь в Тсуну. Тсуна кончает следом – ему для этого хватает звука его голоса. Хибари выходит из него с жутко смущающим хлюпающим звуком. Тсуна невольно поводит бёдрами. Тело простреливает новой волной удовольствия, заставляя зажмуриться. По внутренней стороне бедра медленно течёт тёплая струйка спермы, и это звучит совершенно безумно, но он обожает такие моменты. Он обожает чувствовать себя помеченным Хибари Кёей. Хибари вытирает Тсуну лежащими всё в том же ящике стола салфетками. Тсуна довольно улыбается, чувствуя пробегающую по коже приятную дрожь от каждого такого прикосновения, и полностью расслабляется, давая Кёе возможность немного о нём позаботиться. Это их своеобразная традиция, берущая начало, кажется, ещё со школьных времён. Хибари берёт его на руки и несёт к дивану, осторожно опускает и ложится рядом. Тсуна вжимается в мягкую спинку, освобождая ему больше места, стаскивает со спинки плед и старательно укутывает им Кёю – после оргазма тот всегда мёрзнет и потому постоянно норовит прижать к себе Тсуну, чтобы быстрее согреться. Это тоже своеобразная традиция. Хибари благодарно целует его в висок. Тсуна подныривает под его руку, со счастливым вздохом утыкается носом ему в грудь и закрывает глаза, твёрдо намереваясь проспать до полудня. К чёрту документы. К чёрту переговоры. Гокудера и сам сможет справиться. Отныне четверг – его любимый день недели.