Семь дней из жизни Савады Тсунаёши

В раковине шумит вода. Прозрачная тугая струя весело бьёт в ладони и в наставленную горкой посуду, теплые брызги, пахнущие лимонным средством для мытья, летят во все стороны, норовя осесть на лице. Тсуна неуклюже стирает их закатанным до локтя рукавом свитера, оглядывается по сторонам и не сдерживает лёгкую улыбку. Квартира, которую они с Кёей снимают почти с момента переезда в Италию, совсем маленькая, но Тсуне здесь очень нравится. Ему девятнадцать, почти двадцать, и он всё ещё любит подольше поспать, а от квартиры до университета – меньше пяти минут неспешным шагом, когда как из фамильной резиденции ехать полтора часа на машине, и это официальная причина, почему они не захотели жить там. Неофициальная же причина складывается из множества разных моментов. Пренебрежительного взгляда отца и снисходительной улыбки Тимотео, которых внезапная ориентация единственного наследника приводила в крайнюю степень раздражения. Надоевших до зубного скрежета «Ну, это всё временно», и «Неправильно», и «Это же не по-настоящему», и «Повзрослеют – поймут». Недовольных вздохов и покашливаний, когда они с Кёей прикасаются друг к другу. Здесь – в крохотной квартирке, которая, наверное, запросто поместилась бы в гостиной вонгольского особняка, – всего этого нет. Здесь есть только он и Кёя и периодически приходящие в гости Хранители, а значит, что можно не прятаться и не отскакивать судорожно друг от друга, услышав посторонний звук, и это неофициальная – и единственная настоящая – причина, почему, прожив в резиденции Вонголы полторы недели, они в спешном порядке кинулись искать отдельное жильё. То, что оно нашлось так близко к университету – просто приятный бонус. Слышится тихое шипение. Тсуна вопросительно косится в сторону плиты. В небольшой кастрюльке побулькивают спагетти, а рядом, в сковороде, исходит запахом тушёных томатов и базилика соус. Тсуна протягивает руку и делает газ под кастрюлей чуть меньше. Шипение стихает, зато от сковороды начинает нести горелым. Тсуна с напряжённым видом тычет в соус деревянной лопаточкой, на двух языках сразу ругая свой нездоровый энтузиазм. Обычно его кулинарные творения ограничиваются бутербродами и не только из-за явного отсутствия способностей – просто мафия отнимает много времени (и это он ещё не вступил официально в должность Десятого!), а львиную долю оставшегося занимает учёба, и домой он зачастую приползает в районе одиннадцати, когда о готовке и мысли быть не может. Поэтому еда – прерогатива Хибари, потому что он, хотя и загружен почти так же сильно, дома оказывается всегда раньше него. Но сегодняшняя пятница совершенно иной день. Тсуна умудряется освободиться ещё до шести вечера, а Хибари, напротив, часов до восьми пробудет на какой-то учебной конференции, и Тсуна решается на небольшой эксперимент. Спагетти и соус – не ахти какое блюдо, но зато он может быть уверен, что не сожжёт кухню в процессе. Тем более что Хибари любит спагетти, ему должно понравиться. Тсуна ловит своё смутное отражение в дверце холодильника и усмехается. На нём старый свитер Кёи, который сел после стирки и теперь с трудом налезает даже на Тсуну, потёртые джинсы и чудовищный кружевной фартук с кокетливыми бантиками. Мукуро, наслышанный, что еду готовит в основном Хибари, презентовал это безобразие ему на прошлый день рождения, после чего чуть не был им же и задушен, когда с невинным видом попросил примерить. Тсуна, с трудом отбив Мукуро вместе с фартуком, запихнул кружевное нечто в самую глубь шкафа – выкидывать сразу было как-то невежливо – и благополучно забыл про него. А потом как-то раз нашёл и решил примерить. Просто так, забавы ради. Вид у него в нём был – по личному мнению Тсуны – совершенно ужасный, но Кёе почему-то понравилось. Очень понравилось – настолько очень, что к фартуку затем пришлось заново пришивать с мясом выдранные завязки, которые Тсуна завязал слишком крепко, чтобы можно было развязать с первого раза, а на второй раз у Хибари попросту не хватило терпения. Тсуна по-прежнему считает фартук чудовищным, но теперь он ассоциируется с довольно приятными воспоминаниями, и поэтому он надевает его каждый раз, когда собирается готовить. Ему нравится его жизнь. Действительно нравится, и никакие Девятые и Внешние советники не смогут её разрушить, хотя те и пытаются. Не в открытую, нет. Исподтишка. Воспоминания об этих попытках нехорошо царапают изнутри, и Тсуна дёргает головой, чтобы прогнать их. Всё равно все эти старания бесполезны. Тсуна Вонголе нужен гораздо больше, чем Вонгола ему, так что с его желаниями приходится считаться, пусть и очень неохотно – желания-то не те. Неправильные. Это и в самом деле сложно. Но... оно того стоит. Всё это. Жить с Хибари в одном доме, спать в одной кровати, смотреть с ним по вечерам какой-нибудь фильм в гостиной, учить нудный матанализ, устроившись головой у него на коленях, готовить для него, даже убирать вместе квартиру. Оно стоит всех снисходительных взглядов и недовольных усмешек, всех «Думаю, тебе следует обратить внимание на Риту Риччи, она очень красивая девушка. Что значит «У меня уже есть Кёя»? Ох, Тсунаёши, когда ты уже повзрослеешь...» и «Ха-ха, пожалуй, я бы не отказался, чтобы ты назвал своего сына Емитсу, в мою честь. Нет, я не говорю, что тебе нужно заводить детей прямо сейчас и немедленно, но в будущем тебе всё равно придётся обзавестись семьёй и наследником. Нормальной семьёй, Тсуна». Это их собственная семья, и то, что приходится бороться, чтобы иметь на неё право, делает её только ценнее. Бесценнее, на самом деле.

***

Спагетти немного развариваются и потому выглядят не очень аппетитно. Вкус от этого не страдает, но Тсуна старательно маскирует слипшиеся кусочки соусом. Правда, Хибари, только-только вернувшийся из университета, выглядит настолько голодным и уставшим, что, кажется, съест что угодно – и спагетти, и соус, и тарелку, и самого Тсуну тоже. Тсуна отслеживает брошенный на него взгляд и поспешно стягивает фартук. Хибари хмыкает и с преувеличенной тщательностью облизывает испачканную в соусе вилку. Тсуна заливается краской и отворачивается к плите. – Чай будешь? – спрашивает он, вытаскивая из навесного шкафчика любимую кружку Кёи. – С печеньем. Хибари вытаскивает из небольшой вазочки одно печенье и внимательно его рассматривает. – Тоже твоих рук дело? Тсуна качает головой. – Нет. Пекарни на углу. – Тогда буду, – усмехается Хибари, отправляя печенье в рот. От брошенного в него фартука он уклоняется с лёгкостью.

***

Телевизор, кино, диван, гостиная – это классика их пятничного вечера, и то, что завтра не нужно вставать рано, а значит, можно засидеться и за полночь, лишь добавляет прелести. Фильм выбирает Хибари, и обычно это либо детектив, либо приключения, либо фэнтези – Хибари действительно любит фэнтези, но предпочитает об этом не распространяться. Тсуна растягивается на диване, подгребая под живот подушку и свесив ноги, и наблюдает, как Хибари сосредоточенно перебирает DVD-диски. Судя по всему, сегодня они смотрят что-то детективное. О ноги внезапно трется что-то пушистое и тёплое, заставляя вздрогнуть от неожиданности. Хотя нет, не трётся – что-то пушистое и тёплое с силой тыкается ему в лодыжку, требуя, чтобы его погладили. Тсуна садится и затаскивает себе на колени отчаянно виляющего хвостом спаниеля, запуская пальцы в мягкую шерсть. Тот довольно поскуливает, подставляя под ласку тёплый бок. Спаниеля подарили им на новоселье Гокудера и Ямамото. Вначале, вообще-то, планировали дарить кошку – вроде как традиция, но потом передумали. «– Просто у вас тут птица по дому летает, и я решил... – Тебе стало жалко Хибёрда? – Причём тут Хибёрд? Мне стало жалко кошку! Я уверен, этот жёлтый комок перьев заклевал бы несчастное животное до смерти, стоило бы ему только на него косо посмотреть! Собака в этом плане безопаснее». Собаку, кстати, зовут Джотто. Тимотео, узнав об этом (и откуда, интересно, только?), полчаса распылялся на тему, какое это кощунство и невежливость. Тсуна же искренне не понимает, как ещё можно назвать светло-золотистого пса с янтарными глазами и рыжеватым пятном на лбу, очертаниями очень напоминающим язычки пламени. Ему, правда, немного совестно перед пращуром (особенно когда он гоняется за нашкодившим питомцем по квартире с воплями «Джотто, противное создание!», «Джотто, негодный мальчишка!» и «А если тапком пониже хвоста, Джотто?»), но он уверен, что Примо бы не обиделся. Хибари, выбрав наконец фильм, садится рядом. Тсуна немедленно приваливается к нему боком, устраивая голову на его плече. Хибари обнимает его за пояс, крепко прижимая к себе, и поглаживает пальцами полоску голой кожи на животе – между задравшимся свитером и краем джинсов. Тсуна издает негромкий вздох, перехватывает его пальцы свободной рукой – другая по-прежнему держит Джотто – и переплетает со своими. Очень собственнический жест, перенятый у Хибари – привычка показывать всем, что «Тсунаёши мой, Емитсу, и меня не волнует, что там он должен Вонголе». Он с искренним интересом наблюдает за развитием событий на экране, но глаза начинают предательски слипаться спустя полчаса после начала фильма. Тсуна зевает Кёе в плечо и на секунду прикрывает глаза – буквально на секунду! – однако когда он их снова открывает, на экране уже мелькают заключительные титры. Тсуна удивлённо трёт глаза. – Я что, проспал весь фильм? – хрипло интересуется он, приподнимая голову. Он чувствует, как Хибари кивает. Его рука всё ещё лежит на его животе, и Тсуна по-прежнему сжимает его пальцы. Джотто, видимо, тоже заснув, мерно дышит у него на коленях – у этого пса совершенно кошачьи повадки. Тсуна осторожно, чтобы не разбудить, гладит его по спине. – Жаль. Интересный был? – Очень, – соглашается Кёя. Тсуна улыбается и трётся кончиком носа о его шею. Шея тёплая, а нос холодный, и Хибари невольно вздрагивает, обнимая его ещё крепче. – Давай ещё один? – предлагает Тсуна. – Опять ведь уснёшь. – Что ты! Ни в коем случае! Хибари усмехается, нашаривая рукой пульт от DVD. Тсуна засыпает спустя десять минут после начала. ...На этот раз он успевает увидеть немного больше – вид на город с высоты птичьего полёта, а потом снова начинаются титры. Тсуна сонно моргает и обнаруживает, что уже не сидит на диване, оперевшись о плечо Кёи, а лежит, устроив голову у него на коленях. Хибари легко треплет его по волосам. – Вставай, зверёк. Тсуна протестующе ворчит и переворачивается на живот. Джотто уже нет рядом – успел куда-то деться, пока он спал. Тсуна обхватывает Хибари обеими руками за пояс и утыкается лицом куда-то в район его живота. Хибари тёплый, очень тёплый, удобный и вкусно пахнущий. Отрываться от него нет совершенно никакого желания. – Вставай. Тсуна мотает головой, вжимаясь в него сильнее. – Тише. Подушки не разговаривают. Хибари хмыкает и медленно ведёт рукой по его спине – от затылка до поясницы. Тсуна невольно прогибается, подставляясь под прикосновения. Ладонь соскальзывает ниже, на ягодицы и внутреннюю сторону бёдер, легко, дразняще. Тело прошивает волна желания, сгоняя остатки сна. Тсуна подаётся навстречу, но рука уже исчезает. Он разочарованно вздыхает и нехотя садится. Кёя поднимается на ноги. Тсуна угрюмо смотрит на него снизу вверх. Тонкие губы трогает улыбка. – Дойдёшь или отнести? – Дойду, – твёрдо говорит Тсуна и протягивает вперёд руки. – Но отнеси. Хибари смеётся, коротко и негромко, наклоняется, позволяя обхватить себя за шею, и подхватывает его под бёдра. Тсуна пользуется положением, отыскивая его губы и мягко касаясь их своими. Хибари отвечает, сжимая в руках так крепко, что даже больно становится. Тсуна несильно кусает его за нижнюю губу, отстраняется и откидывает голову назад, открывая шею. И почти сразу чувствует прикосновение тёплых губ. Хибари выцеловывает медленную линию от основания шеи до подбородка и вбок по нижней челюсти к уху, и Тсуна очень рад, что сейчас не стоит на ногах. Путь до спальни занимает пятнадцать минут, и когда Хибари опускает его на кровать, у Тсуны горят шея, губы и щёки. – Ты когда-нибудь прекратишь смущаться поцелуев? – Хибари садится рядом и проводит пальцами по его щеке. Тсуна улыбается. – Вряд ли. Хибари очёрчивает кончиками пальцев контур его губ. У Тсуны сердце колотится так сильно, словно хочет пробить грудную клетку, и лицо пылает ещё ярче. Наверное, и через десять лет, когда Хибари будет его целовать, он будет продолжать заливаться краской. Хибари наклоняется, быстро его целуя, и встаёт. Тсуна недовольно ворчит что-то невнятное и ловит его за запястье. – В душ, – объясняет Хибари. Тсуна задумчиво гладит тыльную сторону ладони, обводя выпуклые вены. – Составить компанию? – предлагает он. Кёя хмыкает, и Тсуна смущённо ерошит свободной рукой волосы. – Я не в том смысле, – начинает он и замолкает. – Хотя... пожалуй, и в том. Хибари приподнимает брови. – Ты же знаешь, что мы пробудем там не меньше часа? – Завтра всё равно суббота, – Тсуна перехватывает его руку и прижимается губами к центру ладони. – Торопиться некуда... – Учти – в душ нести тебя не буду, – предупреждает Хибари. – Ты плюс душ – достойное сочетание, чтобы найти в себе силы дойти куда угодно даже в предсмертном состоянии, – серьёзно сообщает Тсуна, и в серых глазах напротив серебрится веселье. Хибари всё-таки несёт его в душ. Впрочем, Тсуна не сомневается.

***

В душе они приводят несколько больше, чем один час, и Тсуна чуть не засыпает прямо там, привалившись к мокрой стенке. Хибари, тоже уже отчаянно зевающий, снова несёт его в комнату – только теперь, не заморачиваясь, просто закидывает на плечо и потом сбрасывает на кровать. Тсуна с блаженным видом зарывается лицом в подушку. В районе лодыжек ощущается копошение. Джотто опять влез в кровать, но ему слишком лень его сейчас сгонять. Впрочем, как и обычно – настолько обычно, что у пса уже вошло в привычку спать вместе с ними. Хибари забирается следом, прижимается к его спине и свешивает руку на живот. Влажные после душа волосы щекочут шею и пахнут яблоком. Тсуна чувствует, как бьётся его сердце. Хибари легко касается губами его виска. Тсуна закрывает глаза и – так привычно – переплетает их пальцы. Иногда он любит его настолько сильно, что даже страшно становится. И это – неправильно? Да к чёрту вас, правильных.