Железные сердца

      Сонная тишина, плотно окутывающая Анастэйшу, вдруг разбилась на множество мелких осколков. Разлетаясь вдребезги, прервался сон. У еще спящей хоббитянки появилось дурное предчувствие — в шатре Фили кто-то был.       Тук, стараясь сильно не шевелиться, слегка приоткрыла глаза. И действительно, у самого входа в палатку маячила большая темная фигура.       «Орк!» — испуганно подумала девушка, но тут же одернула себя.       Нет, это определенно было не создание тьмы. Фигура в темноте двигалась ладно и даже почти грациозно. Она словно знала, куда идти. Словно была здесь и раньше.       «Гном? — травница вглядывалась в темноту. — Кто-то решил обокрасть наследника Торина?»       Но и эта догадка вскоре была опровергнута.       Фигура в темноте спокойно прошла мимо пояса с ножами гнома, проигнорировала мешочек с деньгами, стоящий на столе. Ее также не интересовали еда или эль. Это нечто целенаправленно двигалось к спящему Фили.       «Может, это товарищ Фили, который за него беспокоится? — подумала хоббитянка. — Или убийца, который под шумок хочет избавиться от наследника…»       В любом случае лучше быть готовым к худшему и ошибиться, чем не готовиться вовсе и лишиться жизни. Поэтому девушка, тихонько протянув руку туда, где, как она помнила, блондин оставил один из своих кинжалов, схватила оружие и быстро спрятала его под шкурой.       Но фигура вовсе не собиралась убивать старшего племянника Торина. Она аккуратно подошла и стала один за одним стягивать с себя тяжелые сапоги. И только тут глаза Тук достаточно привыкли к темноте, чтобы распознать знакомый блеск темно-синих глаз «алого плаща».       — Торин? — от удивления девушка слегка приподнялась, желая убедиться, что ей не показалось.       — Анастэйша? — тот удивился не меньше травницы. — Не знал, что ты здесь… Извини, не хотел тебя разбудить.       — Вы за Фили? Хотите позвать на собрание? — хоббитянка зевнула. — Разбудить его?       — Что? Нет, — командир качнул головой. — Я думал, Фили здесь один, лежит, переживает. Пришел утешить его и утешиться самому. Раньше-то нас девки успокаивали, но теперь их нет. А тепло женщины может заменить лишь родственная связь. Но, смотрю, ему и так хорошо. Извини, что помешал.       — Нет-нет, я уже ухожу! — травница резко подскочила. — Оставайтесь!       Сказать по правде, девушке сейчас больше всего не хотелось вылезать из-под теплой шкуры и вставать с нагретого места. Но Торин… Анастэйше вдруг стало его жалко. Да, ей стало жалко этого сильного и властного лидера, жестокого командира и безжалостного предводителя, ведь его кровь, его племянник сильно ранен.       «Его должен кто-то утешить! — поняла вдруг травница. — Кто-то должен унять его боль, иначе… Иначе мы рискуем остаться без главы отряда. И тогда спасти нас сможет один Аулэ…»       — Мне жаль Вашего племянника… — тихо проговорила девушка, поправляя платье. — Но я верю, что все с ним будет хорошо. Он поправится, Торин, обязательно поправится!       И прежде чем Анастэйша успела осознать свои действия, она, поддавшись порыву успокоить и утешить гнома, слегка коснулась его губ своими.       «Это ничего не значит, — подумала хоббитянка, направляясь к выходу. — Ни для меня, ни для него. Просто тепло, просто поддержка».       — Анастэйша, — большая рука мягко обвилась вокруг ее запястья. — Ты не обязана уходить.       — Я должна проверить больных, — травница пожала плечом, выходя из шатра. — Кому-то может быть нужна моя помощь.       — Иногда я думаю, что ты должна была родиться гномкой… — «алый плащ» приподнял губы в полуулыбке. — Ты похожа на нас больше, чем думаешь.       Но этих слов хоббитянка уже не слышала. Она, прогоняя остатки сонной вялости, направилась к «лечебнице». Там, надо заметить, не спал практически никто. Одни гномы, те, кто был ранен легко, весело переговаривались между собой; другие ворочались и болезненно стонали. Но были еще и третьи, те, кто, улюлюкая, комментировали то, что происходило с Двалином.       В первую секунду Тук глазам своим не поверила. Затем резко зажмурила их от нахлынувшего смущения. А затем распахнула. С негодованием.       — Двалин! — в повисшей тишине голос брюнетки казался почти угрожающим.       — О, кто это к нам идет! — гном, настроение у которого явно было отличным, весело усмехнулся. — Присоединишься?       Он взглядом указал на двигающуюся между его ног кучерявую голову какой-то хоббитянки. Та на секунду остановилась, поднимая глаза на Анастэйшу, за что тут же получила легкий подзатыльник от татуированного.       — Не отвлекайся! — рыкнул он ей, мгновенно сменив непринужденный тон на грозное рычание. — Не забывай, за что я тебя кормлю!       — Двалин! — травница, слегка краснея и стараясь смотреть исключительно в лицо гному, недовольно сжала губы. — Насколько я помню, Вы ранены. Серьезно ранены! Я вообще удивляюсь, как Вам удается шевелиться без истошных воплей!       — Видали, — воин обратился к товарищам с ухмылкой, — переживает за меня.       — Ты!.. — поймав предостерегающий взгляд татуированного, хоббитянка исправилась: — Вы ненормальный! С такой раной умирают в девяти случаях из десяти, а Вы хотите лишить себя и этого единственного шанса?       — Прежде всего, — спокойно возразил Двалин. — Ранено не мое тело, а моя душа. Мое эго. И пока я его не восстановлю, глупо думать, что рана начнет затягиваться.       Анастэйша, злобно выдохнув, махнула на гнома рукой.       «Ладно, хочет умереть, так пусть умирает. Мне какое дело? — подумала она. — Я уже сделала все, что могла. Остальное за ним».       Так с чистой совестью хоббитянка подошла к Дори. Тот, похоже, был единственным в «лечебнице», кто спал. Правда сон его был неспокойным. А вот рана выглядела намного лучше, чем днем. Воспаление понемногу спадало, крови не было. Еще немного и рана начнет покрываться корочкой, которая служит верным вестником выздоровления.       — А меня не проверишь? — спросил Двалин, уже закончив «восстанавливать свое эго», увидев, что травница собирается уходить.       Тук, надев маску безразличия, повернулась к гному. На его рубашке расплылось большое алое пятно.       — Я и отсюда вижу, что у Вас кровь, — спокойно отозвалась она.       — И? — татуированный приподнял бровь.       — И вы больной доктора Оина, а не мой. Единственное, что я, как сторонний наблюдатель, могу посоветовать, это меньше двигаться, — ехидно отозвалась травница.       — Ты слишком добрая, чтобы оставить меня истекать кровью, — проигнорировав смешки товарищей, возразил Двалин.       — Вы обо мне слишком хорошего мнения, господин гном, — гордо вздернув нос, ответила Анастэйша.       И ушла. Почти.       Отойдя на пару метров, хоббиянка все же вернулась и присела рядом с гномом, приподнимая рубашку.       — Я знал, что ты все-таки бесхарактерная! — оскалился Двалин.       — Вовсе нет, — Тук пожала плечом. — Мне просто все равно нечего делать. Свою палатку я после битвы не видела, так что, Аулэ знает, где она может быть. А спать на дереве, как мартышка, и на земле, как варг, я не собираюсь.       — Так вернись к Фили, — предложил воин.       — У него Торин, — хоббитянка покачала головой.       — Тогда иди в шатер командира, — посоветовал Двалин.       — Нет, это будет выглядеть странно, — фыркнула травница.       — То есть спать в палатке Фили для тебя нормально, но спать у Торина — «странно»? — мужчина рассмеялся. — Это было бы даже смешно, если бы не было так глупо. По бабски.       — Советую Вам поспать, — проигнорировала последнюю фразу Тук. — Сон лечит.       — Можешь остаться со мной, если хочешь, — лукаво предложил татуированный.       — Я не шлюха, чтобы спать с первым встречным! — фыркнула Анастэйша. — Даже если «спать» в самом невинном значении этого слова!       И под раскатистый хохот Двалина девушка гордо удалилась. Сон к ней больше не шел, и травница до конца ночи тихой тенью бродила по лагерю, собирая утварь, разбросанную во время битвы.