Лёд тронется

Первая неделя в лагере прошла весело и задорно, отряд сплотился и, что удивительно, ссор практически не было. Появилось много приколов, которые знают и понимают только первоотрядцы, а все остальные при этом смотрят на нас с таким видом, будто мы приносим в жертву котят. Мы оторвали первое место в конкурсе на лучший уголок отряда. Разумеется, мы оформили его в стиле нетленного произведения Ильфа и Петрова, ведь в центре стены мы повесили невероятной красоты сеятеля, который разбрасывал… да ничего он не разбрасывал, вокруг него расположили такой необходимый распорядок дня, как будто никто не помнит, когда вставать, а когда обед. Собственно, расписание питания помнили лучше всего. Каждому из отряда был вырезан стульчик с именем. Также, ссылаясь на роман, наш девиз был растянут на весь коридор, благо комнаты, двери которых выходили на эту сторону, не использовались никем, и утром все шли от стола воспитательницы до лестницы, а рядом проплывала вереница листов А4, раскрашенных в красно-белых тонах. Для наград был отведен отдельный лист, оформленный под газету, заголовок которой гласил «Россия их не забудет». И некоторые другие рубрики также оформились в соответствующем антураже. Никита не забыл таланты большинства членов отряда, посему художники просиживали за рисованием всего, горла певцов надрывались несколько дней напролет, а спортсмены только и успевали отдышаться между соревнованиями и процедурами. Кто-то мог любить нашего вожатого за активность, кто-то ненавидеть, но работал этот парень на износ. В выходной проходил матч по баскетболу между старшими отрядами, и мы пришли поболеть за Женьку. Из всего отряда только он занимался баскетболом на уровне городских соревнований, он и был капитаном. Для равновесия второй отряд взял в команду вожатого, который по росту был ещё выше нашего друга. Также первый отряд представлял Кирилл Романенко, Максим, за которым прочно приклеилось прозвище Киса с известных времен, и ещё два парня, имен которых я так и не запомнила за смену. Романенко по обыкновению выглядел крайне незаинтересованным всем происходящим. Казалось, его ничего не может развеселить, и он не понимает, зачем он вообще оказался в этом лагере. Однако его смазливая мордашка, большую часть времени отражающая весь эмоциональный спектр кирпича, привлекала маленькую толпу поклонниц. Что он такого сделал для поклонения — неизвестно. Возможно, просто родился, думала я раньше. Однако как-то мне не спалось, и за полчаса до подъема я тайком прошмыгнула на улицу. Там я и узнала, что есть ещё ранние пташки — Романенко как раз пробегал по аллее вдоль корпусов, развернулся у ворот и побежал обратно к столовой. Я разглядела, что его фигура и впрямь достойна отдельных восхищений — его занятия плаванием были вознаграждены широкими мускулистыми плечами и руками, что говорить про сильные ноги. Если бы тут был бассейн или хотя бы соревнования по плаванию, то можно было бы без сомнений отдавать ему первое место и вместе с фан-клубом отправлять на олимпиаду. Матч проходил напряженно, второй отряд и не думал уступать. Спортсмены теряли литры пота, болельщики колотили по панцирной сетке площадки. Гоша и Алёша вопили кричалки, иногда даже обидные для противников, и слышь их моя мать — отправила б мыть рот с мылом. Пришлось делать вид, что мы их не знаем. Майский добуянился, потянул спину и вынужден был страдать на ступеньках. Визги фанаток Кирилла, вопли болельщиков перекрыло громогласное «Гол!» команды первого отряда, парни счастливо обнялись. Капитаны пожали друг-другу руки, Женька по очереди затискал каждого игрока и выдавил из Романенко подобие эмоции, похожей на ненависть. Комаров подбежал к нам и выдал очередную порцию обнимашек, подкинул меня, как самую легкую, а когда попытался проделать подобное с лучшим другом, получил второй испепеляющий взор и долго извинялся за причиненную боль всего тщедушного тела товарища. До ужина оставалось время, Женя убежал переодеваться, а мы отправились в холл столовой. Дети захватили почти все шахматные столы, но нам удалось занять один, и Алёшка сразу достал карты и предложил «партеечку». Вскоре один за одним мы проиграли ему, хотя мне до победы оставался один лишь ход, и я точно помню, что козырная дама выбыла из игры ещё в середине. Однако не пойман — не шулер. Собирались ребята из других отрядов, особенно отчаянный парень из второго отряда поставил на кон свой салат с ужина. Юный ухмыльнулся, с дьявольской ловкостью перетасовал колоду, в какой-то момент мне показалось, что в его рукав залетел пиковый король. Он заметил мой взгляд и перехватил его. Что-то ёкнуло в районе мозжечка, усилием воли я перевела взгляд на розданные карты. — Сомневаешься во мне? — хитро сощурился парень. — Я промолчу. — Правильно. У меня шестерка, я начинаю. По прошествии партии (и козырем были пики!), второотрядец получил «на погоны» и остался без салата. Он ушел, а Лёшка снова посмотрел на меня. — Может, с тобой партеечку? — его невозмутимая улыбочка украсила бледное лицо. Не думала, что такой ангельского вида паренёк способен на шулерство. — Нет уж, себе дороже с тобой играть. Мне ещё нужен мой салат. — Эй, ну я же не настаиваю. Можешь оставить себе капусту, я её не очень люблю, — парень спрятал колоду в нагрудный карман. Я потянулась к его рукаву, в котором пять минут назад пропал король, и вытащила карту. — Ничего не забыл? — Глазастая, я смотрю. — Глазастее некоторых, — я дурашливо показала ему язык. — Сейчас проверим, — он жестом заставил сесть напротив себя и уставился прямо в глаза. Волосы на голове хотели встать дыбом, я не могла понять, откуда в его взгляде появляется столько стали, когда это необходимо. Прищуривается, откидывается на лавочке, но не отрывается от гляделок. Вот же зараза. По рукам пробежал табун мурашек, я почти сдалась, и тут сбоку приткнулся Майский и испортил всё. — Я думал, вы замерзли. — Эй, ну я почти выиграла! «Такой момент запорол, Жучара!» — от злости я едва не скрипнула зубами. — Кончай врать, проиграла. Гони выигрыш! — Лёшка азартно потянулся вперед. — Но мы играли без приза. — Точно… забыл, — с некоторым сожалением он присел обратно и уставился на вновь прибывшего. — Не надо на меня пялиться, я свою еду не отдам, — Гоша вскинул руки и отвернул голову. — Какая жалость, — протянул Юный и полез в карман за картами, чтобы хоть чем-то занять руки. — Слушай, а ты только в картах авантюрист? — внезапно и на лице Майского появилось это хитрое выражение, он явно задумал пакость. Кого ни возьми, все хотят учудить. — Ближе к делу. — Давай вожатого пастой намажем. Лёшка вздохнул и закатил глаза. Видимо, для него это… — Слишком мелкие масштабы. Но мы об этом ещё поговорим, есть вариант интереснее, — он странно на меня покосился. Опять стадо мурашек пробежало по рукам. Он думает, что я донесу? Да я сама с радостью поучаствую, я доброволец! Заявить об этом я не успела — прибежали Женька и вожатый, который нестройными шеренгами повел нас на ужин. Там, с видом триумфатора, Юный принял выигранный салат второотрядца и даже предложил мне забрать капусту. — Девчонки, на дискотеку идете? — крикнул через весь стол Женька. Воспитатели посмотрели на нарушителя порядка с осуждением, но Комаров этого не заметил. — Хома, идешь? — наклонилась я к подруге. — Ясен пень, только сбегаем переодеться. — Это стратегически важно? — поинтересовался Лёшка, но получил совет «Когда я ем, я глух и нем». Запивая компотом, он ответил, что не очень-то и хотелось знать. — Да, идем, — не менее громко ответила Хомякова. Наскоро поужинав, мы оставили Лёшку и Лилю (которая слишком явно краснела в такой компании, а тому хоть бы хны), а сами припустили к корпусу. Конечно, куриная котлетка не очень была рада такой встряске, да и я, собственно, после сытного ужина скорее бы согласилась упасть на кровать и больше никуда не вставать. Я бы и осталась, но что-то влекло меня на танцпол. В комнате Хома распахнула шкаф, оценила свои владения и начала бегать с вешалками туда-сюда к зеркалу. — Ты тоже не стой, одевайся нормально, — прикрикнула она. — Да мне и так хорошо, — я присела на кровати, запахнувшись в любимый легкий кардиган. Зря я это сказала. Потрясая содержимым вешалок, Хомякова нависла надо мной и резко дернула за коленку. Как всегда, не церемонится, держу пари, сейчас заведет ту самую песню… — Ну, уж нет, так не пойдет! Надо впечатлять. — А они того стоят? — фыркнула я в ответ. — Бесишь меня своим тоном, Малевская! — маневр со щипанием коленки продолжился. — Надень платье, юбку, ну что-нибудь, сколько можно прятаться в джинсах и кофтах? — Стоп-стоп, попрошу. Хочу и прячусь — это мой домик, мне в нем комфортно, — пришлось уворачиваться от Стаси, которая пошла в наступление, стягивая кардиган. Только не щекотка! Я рассмеялась, неконтролируемо дрыгая ногами. Лишь бы не попасть в подругу, а то однажды в прошлом году она по моей вине в аналогичной ситуации осталась с подбитым глазом. — Ух, коза, — Хома перехватила мою ногу на подлете и прекратила щекотать. Я проглатывала последние смешки и улыбалась во весь рот. — Ну, ты же прекрасная. Пжалста, — подруга умоляюще сложила руки. — Зачем? — Она ещё спрашивает! Застегни, — Хома повернулась спиной, я потянула молнию вверх. — Лиличка она тихая, как из пансиона благородных девиц, такие всегда нравятся мальчишкам. — Насть, ну опять начинаешь. Мальчишки не стоят того, чтобы во всем им угождать. — Ну, так-то да, но хочется, признайся, хочется приключений, да таких, чтобы сердце стучало, рука об руку, объятия!.. — Ты влюбилась что ли? — я приподняла брови, наблюдая, как подруга играет спектакль одной актрисы о взаимной любви. — Я? Не, у меня просто недостаток приключений на голову и другие части тела. А вот ты, дорогуша… — Что я… — срочно изображать ветошь! — Ты на Лёшку глядишь, аж искры летят, — в свою очередь поиграла бровями Хома. — Что ты гонишь? Искры не летают. Люди за неделю не влюбляются. — Пфф, я тебя умоляю, ты пытаешься обмануть дочь опера. — Чёрт, я забыла, — пришлось встать с кровати и вынуть из ящика комода короткие джинсовые шорты и полосатую футболку с котом. — Только чтобы ты отстала. Или будут дознания и пытки? — У меня есть туфли в цвет! — воодушевилась Хома и потянулась к шкафу. — Ты смотрела «Служебный роман», где на каблуках учили ходить? — Это я и имела в виду под пытками.

***

Дискотека уже была в разгаре, дверь на улицу распахнута, из неё выбегали раскрасневшиеся детишки от семи до шестнадцати. Музыка глушила на подлёте. Место перед сценой было расчищено от лишних рядов кресел. Дети помладше совершали бессвязные движения, восторгаясь светомузыкой, взрослая половина лагеря мало чем отличалась, разве что танец имел, если можно так выразиться, «сюжет». Некоторые скакали со сцены, грозясь убить толпу, которая не намерена была ловить их, как на концертах знаменитостей. Мы решительно влились в толпу, а музыка (очередное безликое «туц-туц-туц») заставила двигаться так, как казалось подходящим, ну в стиле «правой рукою махну направо, левой — налево, а теперь неожиданный прыжочек». Наверняка со стороны это выглядит глупо, а когда кто-то делает дежурный комплимент «классно двигаешься», то кажется, что и у него чувство вкуса выключилось, как и умение подкатывать. Хоть я сразу вписалась в центр, но вскоре передумала и перебралась в небольшой кружок ближе к краю зала — удар гормонов плохо сказывается на парнях — их руки распускаются, а ума, что логично, больше не становится. Пару раз (надеюсь, мне это показалось) я испытала это на себе. Посередине кружка, куда я перешла лихо отплясывала девочка из отряда помладше, но вот она устала, и передала место следующему. В этот же момент сменилась музыка, раздался восторженный вопль, ведь заиграл очередной хит, главные слова которого выучит невольно даже тот, кто ненавидит эту песню. «Ева, я любила тебя!» За десять минут плясок я запыхалась, попыталась зажечь в середине кружочка, даже убедила себя в том, что у меня получилось, и вообще неплохая я танцовщица. На каком-то богопротивном рэпчике махнула на все рукой и села отдохнуть. Гоша и Женька в этот же момент тоже решили переждать худшие времена и присели рядом. — Ты уже устала? Эх, молодость, — растрепанным Гоша выглядел абсолютно непохожим на себя. Весь красный, без рубашки, глаза горят. — Сам-то, довыпендривался, — толкнул его локтем друг и крикнул мне в ухо. — Так пытался впечатлить девчонок, что навернулся на ровном месте, схватился за спину и страдал. — Майский, ты сюда лечиться приехал, а не чтобы родителям тебя по частям вернули, — я вовремя увернулась от трепки, пересев с другой стороны от Женьки, это не спасло меня от испепеляющего взгляда. Его так просто вывести из себя, даже забавно. Внезапно объявили белый танец. Девочки заметались по залу, ища подходящие кандидатуры. «Кандидатуры» дружно начали приседать на кресла и изображать крайнюю степень усталости людей, которые только что скакали со сцены. Подлетела Хомякова. — Жень, отчаянный жест, давай потанцуем, — подруга наверное половину зала оббегала в поисках жертвы. — Настолько отчаянно? — хохотнул Гоша и получил тычок. -Ну, пойдем, — легко согласился Комаров, Настя аж подпрыгнула. Она ещё с прошлого года мечтала пригласить кого-нибудь на белый танец. Упс, шальная мысль. — Эй, инвалид, пойдем танцевать, — я потянула Гошу с кресла, тот сделал страшное лицо. — Что, тоже отчаялась? Позови Лёху. — Он занят, видишь, Маркова? Пошли, не страдай. — Только ради тебя, — Майский лениво поднялся, и мы прошли к основной массе танцующих. — За что тут хвататься? Я пропустила неудачную подколку мимо ушей, положила его руки на свою талию, взяла за плечи и мы медленно стали кружиться. Голос певицы окутывал, я почувствовала всю усталость за день, и очень хотелось прилечь, пусть даже на Гошу, который задумчиво рассматривал стены и бессовестно наступал на ноги. Я стала жертвой собственной забавы, вот блин. Ладно, буду слушать песню, она эмоциональнее этого Жука. «Я больше, может, не вернусь, а, может, я с тобой останусь…». За эти минуты он отдавит мне ноги до состояния блинчиков, и я уже никуда не смогу вернуться. — Хватит топтаться по мне, — прошипела я на ухо Майскому, а тот словно и не заметил, но стал аккуратнее, по-прежнему глазел по сторонам. Чёрт возьми, мой первый медляк проходит очень тухло. По описаниям должно замирать сердце, прижаться ближе, смотреть в глаза, всякая другая шелуха из бульварных романчиков и сериалов. Забыла, с кем танцую. Мысли циклично вертелись вокруг того, что я творю какую-то ерунду. Надо было нестись к Лёшке наперерез и предлагать танец ему? Такая активность слишком подозрительна и беспечна. Что сделано, то сделано. Я погрузилась в песню в ожидании, когда эта неловкая ситуация закончится. «Я для тебя останусь светом…» Все закончилось, и мы отступили друг от друга. Майский почесал нос и наконец наградил меня своим вниманием. — Твое эго удовлетворено? — Нет. Моё эго требует моральной компенсации. Ты безэмоциональное бревно со стальными ногами, — я села обратно в кресло и сняла кеды, удостоверилась, что пальцев пять, и они объемные. — Кто это бревно, я? — Гоша плюхнулся рядом. Опять состроил ужасную рожу. Вот дурачье. — А кто? Жаль девушку, что свяжет с тобой жизнь. Под перманентные любезности мы вернулись на танцпол, где уже гремела другая популярная песня, доносившаяся этим летом из каждого утюга. Спустя ещё полчаса я снова присела — ноги и голова уже гудели, музыка осточертела. Уже мысли о том, как бы выцепить Хому, и по-тихому улизнуть отсюда. Правда, впереди ещё кефир. — Пойдём танцевать, — я вздрогнула — ко мне незаметно подкрался Лёшка, он пятернёй отбросил взмокшие волосы назад. Он старался перекричать музыку, несмотря на то, что заиграла спокойная мелодия. Я и не знала, что он любит танцевать, да ещё и столько. — Не, я ног не чувствую. Давай попозже, — спасибо кое-кому, не буду называть имен. Назову фамилию. Майский. — Ладно, я тогда в следующий раз подойду, — учтиво кивнул Юный и направился к первой же попавшейся девочке нашего отряда. Ей оказалась Лиля. От предложения потанцевать она, судя по её реакции, вспыхнула, но чего не видно в полутьме зала, но всё-таки согласилась. — Инн, что Лёшечка хотел? — подсела запыхавшаяся Хомякова. Она скинула балетки с ног и блаженно вздохнула — Кайф! — На медляк звал. — Да ладно! И ты отказалась! Вот Лиля ему глазки строит только так. Эх, балда ты, — затараторила Хомякова. — Что сразу балда? Он всех зовёт. Вот с Марковой на белый ходил. — Маркову? Теперь я точно поняла — всех и из жалости. — Настя! — Что Настя, вот только не надо меня укорять. Только из жалости так можно. — Каждый человек прекрасен, Хома. Ты видела, как улыбалась Маркова? Как будто кто-то свет зажёг, — у меня на душе потеплело, когда я вспомнила Ленино лицо. После Лёшки её ещё кто-то позвал танцевать, от этого прозрачная девочка светилась ещё ярче. — Ну, это твои мысли. Ей бы не помешало кушать больше. — Ну тебя, — отмахнулась я. — А потом кто-нибудь ей скажет, что надо похудеть, и так до бесконечности. Никто никогда не будет идеальным для всех. А девчонки особенно. Я потрясла ногой — боль утихла, я встала и сделала пару шагов. Теперь можно вернуться к дискотеке, только подожду, пока закончится медляк. Заиграло навязчивое «Пам-пам Американо», я обреченно рухнула обратно в кресло и пожелала заткнуть уши. Подскочил Женька, он жаждал вытащить нас на танцпол. Мы отбивались, как могли, в итоге он махнул рукой и поскакал дальше. Музыка долбила по мозгам, я решила ненадолго покинуть зал. К счастью, были открыты двери на улицу. — Тут есть, чем дышать! — я счастливо закружила по площадке. Ближайшие несколько громких треков я провела здесь. Бросив взгляд на часы, отметила, что скоро кефир. Значит, ещё как минимум одна динамичная музыка и медляк. — Слушай, ты после кефира куда? — спросила уставшая Настя. Она уже готова была держать балетки в руках, бить ими кого-нибудь… В желании завалиться на кровать она едва сдерживалась, чтобы не сесть в высокую траву. — Да я, наверное, всё, больше не смогу, — из солидарности ответила я. Танцевать уже не было никаких сил. После кефира сюда вернутся только те, кто хочет взять от дискотеки всё. — Ну, тогда может вернёмся туда, вдруг на танец пригласят, а нас там нет, — мечтательно вздохнула подруга, быстро обулась обратно и мы вернулись в душный актовый зал. Разрезая толпу, мы двинулись в самое сердце танцпола. Пока тело само двигалось в непонятных конвульсиях, я думала, под какую же мелодию мне предстоит танец с Алёшкой. Лишь бы не какое-нибудь «Я буду» или «Вахтёрам». По-моему, хуже этого только Стас Михайлов. Но вот диджей приглушил очередную «туц-туц-туц», от чего я аж выдохнула с радостью. — Ну что, ребята, ещё один танец, и пойдём передохнём на кефир, — на сцену вышел начальник смены. Половина толпы радовалась, другая — не очень. — Итак, ещё один белый танец, девочки, дерзайте. Я оглядела толпу, высматривая Алёшу. Раз обещала — надо выполнять. Вот он, отделился от двери и уже подходит ближе. О, нет, его уже хотят украсть. — Лёша! — мой голос едва не потонул в околдовывающем голосе певицы. Парень, игнорируя надвигающуюся Лилю, поспешил ко мне. Только я открыла рот, чтобы его пригласить официально, он кивнул. Я положила руки на его плечи. Мы стали медленно топтаться под красивую песню, я старалась удержаться, чтобы не начать ей подпевать. Я подняла глаза на Лёшу. Оказывается, он смотрел на меня. Блики света выхватили из полутьмы его холодные глаза, от волнения перехватило дух. Совсем рядом симпатичный мальчик. Нет, парень. Хотя выглядит он младше сверстников, ещё не выступили так явно скулы, щеки ещё гладкие… — Мне нравится эта песня, — проговорила я в задумчивости. Выражение его лица стало вопрошающим, он явно не расслышал, что я сейчас сказала из-за громкого припева. — Нет, ничего. Песня, говорю, хорошая, — пришлось повторить ему на ухо. — Ну да, душевненько, — последовала исчерпывающая характеристика. Мне жутко захотелось погладить его волосы. Захотела — сделала. Зачем, спрашивается? Мне показалось, или он смутился? Да я и сама вопреки себе смутилась. Через неделю после знакомства мне уже хочется его обнять как можно крепче, сердце стучит, как бешеное. Он так смотрит на меня, я не могу понять, что заставляет меня не смотреть в ответ вопреки желанию. Может, я все-таки влюбилась, такое странное чувство я испытываю в первый раз. Как будто за что-то стыдно, но, в то же время, так светло… Сейчас нас отвлечет только конец песни, и я решила играть в гляделки до конца. Лишь бы не спугнуть момент, когда глаза в глаза, каждый хочет что-то сказать, но не решается. Только вздыхаем поочередно и мотаем головой, мол, ничего, молчу. — Пойдем? — привел меня в чувство Лешин голос. Я провела ладонью вдоль его руки, почувствовала, как он схватил мои пальцы. — Эй, прекращаем связь с космосом, там все выпьют без нас, — это налетел со стороны абсолютно бестактный Майский, который бьет сегодня все рекорды в этом деле. Он в упор не видел, что нарушил что-то хрупкое. — Хвост ты лисий, вот ты кто.

***

На тайном месте никого не было, и лишь бы никто не нашел нас сейчас. Я была так рада, что надела кеды, и после кефира мы с Лёшкой рванули ото всех на камни около нашего корпуса. Совсем рядом плескалась вода, за метров двести отсюда виднелся другой берег, весь в зелени и деревьях. Это место было таким простым и настоящим, здесь я забываю, что приехала из города. Природа, леса, а это пение птиц, которое на улицах глушится людьми и транспортом. — Смотри, белка! — воскликнул Лёшка. Я подняла голову — на стволе вниз головой замерла белка, любопытно поглядывая на нас. Поискали по карманам и даже нашли горстку семечек. Положить пришлось под деревом — хоть белка и была до наивности любопытна, при малейшей вероятности опасности она бежала обратно на ствол. — Эта, случаем, не та, которую мы позавчера в тихий час ловили? — Фиг знает, может и она. Мы же в лесу, их тут может много быть, — Лёшка махнул головой, откидывая челку, и прислонился к дереву спиной. — Действительно, — протянула я. Вот так быстро исчерпался разговор. Мы даже ничего не знаем о прошлом друг-друга. — Ты говорил, что нигде не учился актёрить, а жизнь научила. Что же сподвигло? — Почему ты об этом вспомнила? — Подумала о прошлом. Я никогда не имела конкретного хобби, только набор навыков. Если бы я умела что-то, что мне удается с таким успехом, я бы непременно это использовала. — Я много общаюсь. И люблю смотреть кино, — ответ был каким-то уклончивым, впрочем, как и в любой ситуации. — Темнишь ты, — я подобрала камешек и бросила в пруд. Крупные круги закачали на своих волнах венок из одуванчиков. — Даже если это талант, то я не хочу пускать его на сцену. Мне не интересно повторять роли. По крайней мере те, что были сыграны до меня сотни раз. — Зря ты так, — я вздохнула. — Я бы посмотрела. — Не переживай, Инна, — Лёшка положил руку мне на плечо. — Не всем талантам быть осуществленными. — Так и будешь обыгрывать людей в карты? — с досадой я посмотрела на него. На лице растянулась улыбка. — Да нет, когда-нибудь повзрослею. Забей. Ты-то что-нибудь расскажи, — Юный сбросил куртку на камень, сел и предложил место рядом. — Что например? — я пожала плечами. Терпеть не могу этот вопрос, я сразу забываю все, вплоть до даты рождения. — Ну, есть же у всех скелеты в шкафу. Даже у тихони вроде тебя парочка найдется. — Кто тихоня? — громко возмутилась я. Лёшка поморщился и приставил палец к своим губам. — Не вопи, а то опять Майский выскочит. С тобой редко можно поговорить один на один, ты постоянно с кем-то. — Ладно. Хорошо, этого никто не знает, но… — я слегка помешкала выдавать свой секрет. — Иногда я курю. — Да ладно? — Лёшка присвистнул и начал копаться в карманах. — Может, докажешь? Он протянул мне мятую пачку, из неё торчали последние три сигареты. — Нас же засекут, — отозвалась я с неохотой. Если кто увидит, то может дойти до воспитательницы, родителей, их ремня… — Ой, да кому не пофиг. Я прикрою, давай, — парень подтолкнул сигарету из пачки. — Чёрт с тобой, золотая рыбка. Щелкнула зажигалка. Я затянулась и медленно выдохнула. Едкий дым заметался и растворился. Сколько я продержалась? Полтора месяца, маловато. Новый отсчет — это последняя. — Вот уж не ожидал от тебя. И зачем куришь? — Странный вопрос, зачем курят люди? Очень глупо, но мне запах после курения нравится, — хихикнула я и стряхнула пепел. — Ну ты даешь… Я уж думал, ты прикалываешься, и сейчас бы кашляла. Дай мне, — Лёшка закурил. — Бросать надо, Инка. Какое-то время мы сидели молча и по очереди пускали дым. Абсолютно бесполезное занятие. — Надо, — согласилась и отобрала сигарету снова. Ну, вот и косвенный поцелуй, как «мило» и даже глупо. Я потушила остаток о камень и бросила в кусты. Ай-ай. Теперь я просто вдыхала остаточный запах дыма. В сочетании с запахом тела Лёшки это вскруживало голову. Я оперлась спиной на его руку и запрокинула голову на плечо. Он почти не удивился, а захватил прядь моих волос и стал их закручивать. Вот сидим, накурились и занимаемся милыми глупостями. Абсолютно беззастенчивая мысль, что хочу его поцеловать. — Наверное, надо идти, скоро отбой, — Лёшка бросил взгляд на часы, как не вовремя. — Подожди! — я тоже поднялась на ноги. Солнце садилось, последние его лучи танцевали на темных волосах Юного. Я потянулась вперед и… крепко обняла его. Трусишка. — Так и будем стоять? У меня ещё планы, — он отстранил меня за плечи. — Прости. — Поговорим об этом утром. Ночью держи ухо востро! — он подмигнул и взбежал по склону к корпусу. В комнате уже танцевала у зеркала Хома. При моем появлении её глаза сверкнули, она захлопнула дверь и бросилась в расспросы. — Ну как? Вы так быстро смылись, где были? Он что-нибудь сказал? Нежно поцеловал? Почему воняет сигаретами? Я сбросила футболку в ящик, надо будет её простирать. Волосы все ещё пахли, про дыхание и говорить нечего. — «А мы лежали и курили океану в стальные глаза. И даже думать не хотелось — было просто так хорошо». — Я вижу, что вы курили, но не для того я отвлекала насекомых, чтобы вы там смолили, — Настя уперла руки в боки и двинулась на меня. Где я это уже сегодня видела? — Что было? — Ничего. Мы болтали, курили, наладили контакт с космосом. Утром обещал поговорить кое-о-чём, — я хитренько хохотнула и просочилась к двери с зубной щеткой и полотенцем. Хомякова, размахивая своим как огромным красным флагом, двинулась следом. Надвигалась сцена, в которой красноармейцы белых бьют. — Ты безнадежна, какого лешего ты профукала такой момент? — Да успокойся ты, я же ему не ведро на голову надела, просто не поцеловала, — комната для умываний пустовала, наши голоса звонко раздавались на все помещение. — Ты-то довольна дискотекой? — Довольна, конечно, — растянулась в сиропной улыбке Настя. — Ты тему не переводи! Чтоб завтра за ручки держались. Дайте мне «ми-ми-ми» на старости лет. — Тебе всего пятнадцать. Он, кстати, что-то про ночь сказал, чтобы ухо востро и все такое. Задумал что-то чертёныш. — Ух, а вдруг похитит даму сердца? — Заткнись, — я выплюнула пасту в раковину, хотя Хомякова прям-таки напрашивалась. — А кто дама сердца? — это неслышно пришла Лиля. Сегодня она светилась как новогодняя ёлка. Я быстро сообразила, что ситуация аховая. Назревает любовный треугольник. Как же не хочется её расстраивать. — Да Хома книжку взяла в библиотеке, что-то про подвиги, — я вытерла рот от пасты, забросила полотенце на плечо и поспешила убраться вместе с Настей в комнату. Было как-то совестно. — Какая книжка, ты сдурела? — Лиле нравится Лёшка. Не говорить же прямо, это разобьет ей сердце. — Действительно, пусть она увидит, как вы ходите за ручки. Давай спать, дама сэрдца, — Хомякова нырнула под одеяло. Я последовала её примеру, хотя на душе было неловко. Я ещё раз прокрутила в голове события на пруду. Охватил мандраж. Как меня тянуло к нему. Гормоны пресловутые что ли? Тем не менее, чувство настоящее, каким бы сильным или слабым оно ни было, разве плохо будет, если дать ему шанс? И, совершенно забыв про «ухо востро», я провалилась в сон.

***

Утро встретило шумом очередной электрички, птичьим пением запахом леса и…. запахом мяты. Причем из всех ощущений мята давала знать больше всех. Я открыла глаза и провела рукой по лицу. Что-то склизкое, и не только на лице — руки, шея, на подушке также были шлепки зубной пасты. — Вот жеж заразы! — я подлетела к зеркалу, чтобы оценить масштаб бедствия. Очевидно, что волосы пожалели, но я сама во сне успела их запачкать. Полосы на лице разноцветные, а после моего пробуждения ещё и смазанные. Бросилась к Хоме. Та была не менее прекрасна — под носом красовалась половина казачьих усов. Проснувшаяся Лиля издала стон — её тоже разукрасили. Я взяла полотенце, пихнула Настю. — Вставай, нас раскрасили. — Чего? — Мы все в пасте, вставай умываться. Настя разлепила веки, сфокусировалась на моем лице и пустилась в смех. — Сама-то, красотка. Пошли, — я кинула её «красный флаг». В коридоре стояла суматоха. Распахивались двери палат, первый отряд визжа и крича шел умываться. Художник не обошел никого. Кому-то везло больше, кому меньше. Грозными тучами из комнаты вышли наши вожатые и физрук — над ними кто-то поработал не пастой, а косметикой. Особенно отличались длиннющие ресницы физрука, приобретшие колоссальный объем. Конечно, ночной визажист выполнил не всё, что можно, но ребятам однозначно шли румяна и тени с блестками. Губы Никиты были алые, а над губой блистала родинка. У выхода на лестницу наблюдала за всем усмехающаяся троица. Лёшка, Гоша и Женя сами имели раскрас, но он отличался аккуратностью. Я очень грозно двинулась к ним. — Доброе утро… Чингачкук Большая Змея, — сдерживая смех, приветствовал Юный. — Это ты… — А я говорил: держи ухо востро, — парень отступал вниз по лестнице. Я открутила колпачок своей зубной пасты и бросилась в нападение. Алёшка скатился с лестницы, громкий хохоча на весь корпус. В пижаме и шлёпках я вылетела вслед за ним на улицу. Погоняла вокруг беседки, догнала и уронила в траву. Он отбивался, но месть свершилась. — Мятная, как ты любишь, — приговаривала я, разрисовывая лицо. Паста попадала на волосы Лёшки, зубы, забилась в нос, а он продолжал смеяться. — Ладно, справедливо. — Есть что сказать в свое оправдание? — Ты мне нравишься. Я в легком смущении отвернулась, а потом снова встретилась с холодным смешливым взглядом. — Ты мне тоже нравишься. Лёшка отсмеялся и сел. Не заботясь о красоте собственного «искусства», он приложил руку к моей щеке и быстро поцеловал. Я улыбнулась в ответ и приблизилась, на этот раз целуя долго. В мыслях, откуда ни возьмись, стучало «спасибо». Голова закружилась. — Паста щиплет мне глаза. — Конечно, она на твоих ресницах.