За грехи мои тяжкие

Жизнь в поместье Лаик текла своим чередом, я же плыл по течению, стараясь не нарушать сложившегося ранее, в другой моей жизни, порядка. Сказать по правде — это было нетрудно. Если в прошлом я не высовывался и не общался с другими "жеребятами" из-за внушенных мне Штанцлером страхов и привитого с детства убеждения в том, что я — Человек Чести и не должен якшаться с «навозниками», олларианцами и кэналлийцами, то теперь же перекинуться парой слов с тем же Паоло или Арно было попросту затруднительно. Иногда я ловил на себе любопытные взгляды Альберто или Паоло, бывало, что меня пытался задирать Эстебан, а иногда мне улыбались или подмигивали братья Катершванцы, с которыми я успел свести знакомство, но на этом мое общение с другими унарами исчерпывалось. Нас по-прежнему запирали на ночь, а днем мышеподобные служители поместья зорко следили за тем, чтобы унары не разговаривали друг с другом и не нарушали правил. Впрочем, сейчас меня это не особо волновало. Я наблюдал за однокорытниками, с усердием вбирал в себя знания, которые нам давали менторы, в том числе и те, что прежде жестоко отвергал, считая, что честному человеку необязательно знать лживую историю не своего государства и подвиги марагонского бастарда, а праведному эсператисту ни к чему изучать истоки лжерелигии, которую исповедовал весь Талиг. Знали бы они все то, о чем доподлинно известно мне! Обе религии не имели ничего общего с реальным положением дел. Это одновременно забавляло меня и печалило, наводя на мысли о вреде массовых заблуждений. А еще появилось понимание того, для чего государству нужна такая вот пустышка. Подумав, я понял, что это выгодно и церкви, и государству. Плевали они на истину. Так проще держать простых людей в страхе и подчинении, диктуя им правила и святые законы, не подлинные, а удобные. Народ верит, и это прекрасно. Интересно, а сам кардинал Сильвестр верил в то, что проповедовал? Читая очередной трактат по олларианству, я с кривой усмешкой вспоминал Лита и гадал, похож ли великий Унд на Валентина Придда так же, как мой пращур походил на Эгмонта. И все же, несмотря на открывшееся мне знание, я прилежно читал разные труды, причем не ограничиваясь тем, что нам давал мэтр Шабли, и не считая для себя зазорным в свободное время сидеть в старой, довольно обширной библиотеке поместья. Кстати сказать, в библиотеке я частенько сталкивался с отцом Германом, который внимательно вчитывался в разложенные перед ним на столе древние свитки. Олларианец после того случая с перекличкой более не обращал на меня никакого внимания. Мне, признаться, это было все равно, но тот факт, что все до единого ментора ни разу не попытались добиться от меня устного ответа, говорил о том, что их кто-то предупредил о недуге унара Ричарда и велел относиться к этому с должным сочувствием. Могу поклясться в том, что это был не Арамона. На уроках я отвечал письменно, и менторов это вполне устраивало. Со временем меня осенила мысль, на первый взгляд совершенно простая, но отчего-то не сразу пришедшая мне в голову, о том, что общаться с окружающими я могу посредством письма. Так вот, однажды, застав в библиотеке читающего отца Германа, я, подавшись любопытству, черкнул на клочке бумаги только одно слово: «Почему?». Мне думалось, что олларианец достаточно умен и поймет все правильно. Так и вышло. Прочитав мое скромное послание, отец Герман поднял на меня равнодушный взгляд и слегка пожал плечами, а потом его губы тронула едва заметная улыбка и он произнес: — Арамона дурак, каких свет не видывал, можете считать, унар Ричард, что я просто не смог отказать себе в удовольствии поставить его на положенное место. После этого странный и безразличный ко всему, кроме запыленных и стертых от времени свитков, человек снова склонился над столом, однозначно намекая мне, что разговор себя исчерпал. Я кивнул и вернулся в свое кресло, уткнувшись в толстый том, повествующий о Двадцатилетней войне. Поверил ли я отцу Герману? Хм… сказать сложно, но мысль о том, что ему скоро суждено пропасть в зимней ночи вместе с Паоло, отчего-то стала неприятной. Оказалось, что кроме чтения у меня появилось еще одно любимое занятие — фехтование. Подумать только, уроки, данные мне когда-то монсеньором, не позабылись, и теперь, пользуясь приемами Рокэ, я совершенно неожиданно для себя оказался в числе лучших фехтовальщиков в нашем выпуске. Я без особых усилий мог одолеть любого из унаров, даже признанный всеми Колиньяр для меня больше не являлся проблемой. Сказать честно, меня это забавляло, унаров удивляло и отчасти восхищало, Арамону бесило… Спустя месяц после моего воскрешения, которое совпало с началом занятий в Загоне, я почувствовал, что даже здесь вполне можно получать удовольствие просто от самого факта жизни. Раньше, будучи парализованным страхом и чужими идеями, скованный чувством долга, и отравленный подозрениями ко всем и каждому, я словно и не жил. Сейчас, когда ситуация была странной и на моих плечах лежала возложенная самим Литом задача, я с удивлением заметил, что, возможно, впервые в жизни — свободен. Мой разум сейчас был не замутнен всей той ересью, которой страдал прежний Ричард, а в сердце не скулила любовь к Катарине, убивавшая на корню любую попытку мыслить здраво. Сейчас все было не так, и дышалось мне от этого легче.