За грехи мои тяжкие

Первым моим желанием было броситься вниз, ворваться в кабинет отца Германа и на коленях просить его о том, чтобы он не вмешивался в суждения Дорака обо мне, а эра Рокэ умолять о том, чтобы он назвал мое имя во время торжества на площади святого Фабиана. Однако, стиснув зубы и прикусив до крови внутреннюю поверхность щеки, мне удалось остудить свой пыл. Явиться в кабинет Германа сейчас было невозможно. Да и заведенный мною подобный разговор выдал бы нас, пособников Сузы-Музы, нарушителей правил, с головой. Кроме того, подслушивать низко, даже в благих целях, а уж ради того, чтобы удовлетворить коллективное любопытство, — и подавно. Нет. Я не мог ворваться в кабинет олларианца и просить отца Германа о такой милости, как забыть о своих намерениях ходатайствовать за меня перед кардиналом и оставить все как есть. А уж тем более не посмел бы умолять Ворона… Ну на кой ему сдался оруженосец, который требуется Алве не более чем духовник? Да еще немой, как стерлядь. После нашего знакомства маршал обо мне уже много чего знал, и надеяться на то, что эр Рокэ возьмет меня из простого любопытства, смысла не было. Назло Дораку или чтобы пристыдить Килеана и Ариго — тем более. Да что же это такое! Все рушилось на глазах, и из-за чего? Оттого, что я перестал быть заносчивым тупицей и стал немного лучше разбираться в людях? Разве это не хорошо? Тогда почему все так плохо? Закатный Альдо! Оставаться на чердаке я больше не видел смысла — и без того было услышано больше, чем хотелось. Бросив прижавшихся друг к другу Валентина и Паоло, которым, похоже до меня теперь не было никакого дела, я, слепо вытянув руки вперед, поспешил прочь от проклятой трубы. — Ричард, ты куда? — донесся мне вслед шепот Паоло, — что случилось? Я не повернулся и не ответил бы ему, даже если бы мог. Что тут скажешь? Разве только то, что до меня, наконец, дошла одна простая истина: люди никогда не ценят того, что имеют, — ровно до того момента, пока не потеряют. И вот, выходя на покрытую вековой пылью чердачную лестницу, я чувствовал, как меня трясет от понимания, что мне не суждено в этой новой жизни быть рядом со своим эром. Так тошно! Но, Леворукий меня подери, разве такой расклад что-то менял? Я по-прежнему должен был изменить ход вещей, которые ранее привели к тем жутким последствиям, почти уничтожившим все хорошее, что было в Талиге и Золотых землях. Будет Ворон моим эром или нет, свою миссию я пока не выполнил. Божественный Лит верил в меня, а значит, я обязан заткнуть все свои хотения и вспомнить о том, для чего я здесь, и сделать то, чего никто другой не сделает. Эти невеселые, но правильные мысли помогли мне взять себя в руки, и, добравшись до своей комнаты, я уже почти примирился со своей судьбой. Так мне, во всяком случае, казалось. Скинув дорожный плащ, который до сих пор обнимал мои плечи, и стянув сапоги, я, не раздеваясь упал на кровать, мысленно убеждая себя в правильности происходящего: «Будь что будет, — слышал я в голове отобранный у меня в Лабиринте голос. — Возможно, поселившись в стане врага, мне будет проще противостоять кансилльеру, изображая из себя покорную и тихую пешку. А эр Рокэ… Его можно будет иногда видеть во дворце. Может, мне повезет, и он не скоро забудет о той услуге, которую я ему невольно оказал, и это позволит мне иногда ловить теплый взгляд синих глаз, пусть не часто и до того момента, пока маршал не отправится в Варасту, прихватив с собой Жиля Понси и Оскара…» Ну зачем, зачем я об этом подумал?! Став оруженосцем цивильного коменданта, я уже никогда не попаду в Варасту… Глаза обожгло, резко, так же точно, как понимание того, что моя жизнь никогда не станет похожей на ту, которую я так бездарно загубил в прошлый раз. Герцог плакать не должен. Тем более герцог, который прошел через боль, потери, осознание своей тупости, Лабиринт и саму смерть… Но все же по щекам покатились горячие струйки. Стыдно, Ричард! Я перевернулся на живот и зарылся лицом в пахнущую сыростью жесткую подушку. — Ричард, ты здесь? — донесся до меня голос Альберто. За тяжелыми мыслями я даже не услышал, как Салина открыл дверь. Вот только его мне сейчас и не хватало! Я не шевельнулся. Может, подумает, что я сплю, и уйдет? — Дик, тут к тебе… — Салина не собирался уходить. Проклятье… — Спасибо, Альберто, — раздался со стороны двери голос Алвы, — дальше я сам разберусь. Я не шевелился, но почувствовал, что со всей силой вжимаюсь в постель. Явление эра Рокэ грозило добить меня окончательно. Или нет, все куда хуже. Если он сейчас же не уйдет, я не выдержу и начну его умолять… — Не притворяйтесь, юноша, я знаю, что вы не спите, — голос Ворона раздался совсем близко, — я ни на секунду не поверил, что вы кинулись исполнять мою рекомендацию и отправились отдыхать. И вот, спустя полчаса, нахожу вас в постели… Что-то случилось? Да! Случилось! У меня почти отобрали… вас, эр Рокэ! Я, боясь всхлипнуть и обнаружить свои слезы, отрицательно мотнул головой, не отрывая лица от подушки. — Опять притворство… — я почувствовал, как прогнулся матрас, Алва сел рядом со мной. — Еще секунда, и я подумаю, что вы плачете. Да! Плачу! Уходите! Умоляю!!! Моя голова еще раз отрицательно покачнулась. — Собственно, я зашел лишь попрощаться и заверить вас, Ричард, что беспокоиться насчет капитана Арамоны вам не стоит. С этой стороны вам нечего опасаться. Я не шевелился, горько думая о том, что теперь ярость Арамоны меня волновала мало. — Что, даже не обернетесь? Не могу! Очень хочу! До зубного скрежета! Но нет… Простите, эр Рокэ… — Мне неприятно думать, что я вас чем-то обидел, — рука монсеньора легла на мое плечо, — если это действительно так… примите мои… Я бешено замотал головой. И резко оторвал от подушки лицо. Благо слез на нем уже не было. — Это не вы… — произнес я молча. — О… — эр Рокэ смотрел на меня удивленно. Синие глаза внимательно изучали мое припухшее лицо. Во имя Лита, как стыдно… — Только не говорите, юноша, что юный Придд устроил вам ревнивую сцену после вашего фееричного возвращения. Я слегка развлекся и насладился его раздражением, но, право, не думал, что у вас все так… серьезно. Хотите, я немедленно с ним объяснюсь? — Нет!!! Это вовсе не то, что… — Ну кого вы пытаетесь обмануть, юноша? У вас же на лице написано любовное страдание… Мне очень хорошо знакомо это выражение. Но Придд... — монсеньор слегка поморщился, — однако, любовь зла… — Кто бы говорил! Вы-то сами его братом не побрезговали! — вырвалось у меня совершенно неожиданно. Я хотел сказать совершенно не это. Твою ж кавалерию! Да с чего он вообще взял, что у меня с Валентином что-то… Сам Ворон, а почище Колиньяра будет. Алва замер, моргнул, а потом вдруг совершенно неожиданно рассмеялся. — Валентин решил идти по стопам брата, но герцога выбрал для этого себе по зубам? Бедный мальчик, он что в самом деле думает, что Джастин был моим любовником? — Алва улыбался, но глаза были серьезными, и ещё я успел заметить в них раздражение. — Не вижу в этом ничего смешного! Из-за вашей связи его убили, — отрезал я, невольно всхлипывая и мучительно краснея за это. — Я никогда не имел связи ни с одним из Приддов, Джастин был моим порученцем, наивным, излишне романтичным и открытым, вроде вас, Ричард, это его и погубило, — эр Рокэ поднялся и сделал шаг к двери. — Вас же, юноша, погубит доверие к непроверенной информации. Не в бровь, а в глаз… Я потупил взгляд и вспомнил список Штанцлера. В той злосчастной бумажке информация была непроверенная, и именно с нее все полетело в сторону Лабиринта. — Простите… — Бросьте… Не печальтесь о своем Спруте. Я действительно дал ему повод для ревности, — усмехнулся Рокэ. — Он не мой! — Пф… скажете это своему отражению в зеркале. До свидания, герцог, надеюсь, мы с вами еще не один раз увидимся. Монсеньор развернулся на каблуках и быстро вышел из комнаты. Оставляя меня с ощущением, что я сейчас больший дурак, чем был до своей смерти.