За грехи мои тяжкие

К дневникам эра Рокэ я больше не прикасался… Мало того, после всего услышанного, я обходил библиотеку десятой дорогой, не имея желания погружаться в чужое личное. И все же сказать, что я жалел о том, что услышал, я не мог. Не жалел, как бы тяжело мне не приходилось от этого знания. Даже спустя сутки, в моей голове продолжал звучать полный боли голос монсеньора, рассказывающий о последних минутах жизни моего отца, а потому не думать о том, что я услышал, я просто не мог. Как и о том, почему сейчас, во второй попытке моей жизни, получалось именно так. Почему-то внутри меня рождалось ощущение, что прежде, все складывалось несколько иначе. История, вроде бы уже прожитая мною, круто менялась на глазах, и, как это ни странно, менял ее вовсе не я. Как можно поверить в то, что прежний Рокэ, подобно нынешнему, питал сильные чувства к покойному герцогу Окделлу, если в прошлом, после того как я, его сын, оступился, Алва собственными руками оторвал от себя того кого обещал беречь, и вышвырнул в Агарис, прямо в руки к Альдо? Впрочем, о скотской сущности Альдо тот Ворон мог ничего и не знать, а отправляя меня из столицы, Рокэ рассчитывал на то, что меня укроет и направит на путь истинный маркиз Эр-При. Но абвении! Как можно было доверить сбившегося с пути мальчишку человеку, который спевшись с гоганами, обрек страну фактически на голод и войну? Что-то тут не сходилось. Либо тот, прошлый Алва был слишком беспечен, если не сказать, глуп, либо… ему просто было наплевать и на отца и на меня. А потому можно думать, что мир, в который я вернулся из Лабиринта, был не совсем такой, в который я своей глупостью подверг опасности. Или же в прошлом я был настолько неисправим, что мой эр посчитал, что выслав убийцу и отравителя, самое место которому в Багерлее или же в Закате, отдалив от Катарины и Штанцлера, он спасет меня от самого себя и тлетворного влияния этих персон? Мог ли тот Рокэ знать, что я вернусь и заварю кашу еще круче, чем с ядом? Ответ на эти вопросы теперь уже не найдешь. Да и нужно ли искать? Куда важнее разобраться в том, что происходит здесь и сейчас. А сейчас мне становилось понятно, отчего маршал с первых минут нашего повторного знакомства был так мягок со мной, почему был так добр. И дело не в том, что я, кинувшись к Моро, сорвал покушение. Прежде расположение монсеньора я объяснял именно этим. Теперь мне стало ясно, что встретившись со мной, Алва столкнулся с молодой копией человека, который был ему бесконечно дорог, хорошей, не испорченной Мирабеллой, копией. Тогда, в доме прекрасной Марианны, едва ли не первые слова Рокэ, обращенные в мою сторону, были о том, что я очень похож на своего отца. В то время для меня это ничего не значило, ровным счетом ничего. За оба олларианских периода моей жизни, я подобное слышал постоянно: от Штанцлера, от Катарины, от Рокэ, даже от старшего Савиньяка… Ну похож и похож, разве можно кого-то удивить сходством с предками в краю фамильных носов и ушей? Теперь же, это сходство… Я даже не знал, радоваться мне или, сцепив зубы, заставить себя выбросить из головы все то, что я навоображал себе о возможном будущем рядом с… Рокэ был влюблен в Эгмонта… Монсеньор никогда не признался бы мне, что чувство его было столь глубоко. Да, дружили, да были теплые отношения, да обещал позаботиться о наследнике — этого Рокэ никогда не скрывал. Но вот то, что было чувство, безответное, болезненное, выстраданное… Судя по тому, что писал в своем дневнике Рокэ, Эгмонт догадывался об этих чувствах, возможно именно поэтому он так легко уступил шантажу Катарины и покинул Олларию, чтобы облегчить жизнь своему другу. Они оба знали, что ответить взаимностью Окделл не мог. Между ними ничего не было и быть не могло. У отца имелась семья, которой он дорожил, независимо от того любил ли он Мирабеллу или нет — он любил меня, девочек, свое герцогство. За все это он и погиб. И что же теперь? Что мне, влезшему в чужую тайну со всем этим теперь делать? Я, поникшей тенью бродил по притихшему без монсеньора особняку, терзая себя сомнениями, тяжелыми мыслями, и полным отсутствием понимания того, как мне быть дальше. Поговорить с эром Рокэ возможности не было, повторный визит в Багерлее был невозможен, кроме того, я обещал ему не валять дурака и не покидать особняка. Но сдерживать все то, что накипело в моей душе, с каждым часом становилось все сложнее. Мне до зуда хотелось видеть Рокэ, снова заглянуть ему в глаза и прочесть там опровержение того, что он возится со мной лишь потому, что обещал моему отцу оберегать и присматривать за осиротевшим и получившим неподъемный для молодого человека титул герцогом? Неужели не было ничего, кроме этого? Впадая в уныние, я снова и снова воскрешал в памяти произнесённое Алвой до моего главного признания «Меня нельзя любить, Дикон». Тогда я решил, что он имеет в виду свое родовое проклятие, теперь же… Может, у той фразы был совершенно иной смысл? Почему нельзя? Потому что сердце его уже безраздельно отдано человеку, который давно мертв? Или же потому что… Как он тогда сказал? В тюремной спальне, приблизившись так, что я чувствовал тепло его дыхания на своей щеке… «Ты мне нравишься, очень. Но я не смею тронуть ребенка» Его ребенка, которого обещал защищать… Закатный Альдо! Теперь разобраться во всем этом самостоятельно мне удастся вряд ли… Оставалось только дождаться возвращения Рокэ и не сойти от этого ожидания с ума. Великий Лит, умоляю, пусть с военной кампанией в Варасте ничего не изменится. Пусть Адгемар уже плетет свои коварные планы. Пусть враги Ворона увидят в назревающем конфликте, возможность навсегда избавиться от Алвы. Пусть Талигу, в самое ближайшее время, понадобится талант своего Первого Маршала.