За грехи мои тяжкие

Сознание возвращалось медленно и мучительно болезненно… Я очнулся и, ещё не открыв глаз, уже чувствовал себя во власти красной, горячей боли, растекавшейся от затылка по всей голове. Закатный Альдо! Прежде чем разлепить глаза или пошевелиться, я с трудом оценил свое положение и обнаружил крепко связанные за спиной руки. Вывернутые плечи затекли и досаждали мне чуть меньше, чем разливавшаяся в голове красная муть. Осознание того, что я избит, связан и брошен на холодный земляной пол, приходило очень медленно — почти так же, как воспоминания о том, каким образом мне удалось оказаться в подобном положении. И лишь спустя несколько мучительных вздохов память немного прояснилась. По голове я получил, зайдя в губернаторскую конюшню, где наряду с остальными благородными скакунами размещалась и Сона, о недомогании которой, поймав меня за руку во дворе, мне взволнованно сообщил один из местных слуг. Дойти до своей лошади мне не удалось. Стоило лишь прикрыть за собой дверь, как меня вероломно ударили со спины. Удар был сильным — настолько, что я сразу потерял сознание. Все это мне что-то отдалённо напоминало, словно нечто подобное уже случалось прежде… Меня загнали в ловушку фальшивым сообщением, для того чтобы… Мотивы случившегося до меня пока не доходили, но чем больше я об этом думал, тем явственнее к физической боли медленно, но верно добавлялся разъедающий душу страх. Рокэ! Я обещал своему маршалу быть осторожным и осмотрительным, а в итоге не прошло и дня, как умудрился влипнуть в мутную и неприятную историю. Эта мысль вспыхнула во мне с такой силой, что заслонила собой боль и помогла собраться духом, чтобы приоткрыть глаза. Впрочем, это мало что дало: вокруг меня была темнота, сырая, затхлая темнота, которую едва рассеивало идущее откуда-то сверху слабое сероватое свечение. Если бы не оно — внутри меня все болезненно сжалось — я мог бы решить, что я ослеп и снова нахожусь… в Лабиринте. Повернуться не получилось. Любое движение отзывалось болью в голове и связанных руках. С каждой неловкой попыткой освободиться оживал сводивший меня с ума страх. Знает ли Рокэ, что его юноша пропал? Как давно все это случилось? Сможет ли найти и простить за нарушенное обещание… «Я буду очень осмотрителен…» А подумать о том, не подозрительно ли, что кто-то из местных слуг знает, кому принадлежит неожиданно захворавшая в конюшне лошадь, у меня в тот момент ума не хватило. Идиот надорский… Однако долго изводить себя раскаянием и самоедством не пришлось. Где-то наверху послышался шорох, потом глухой удар дерева о дерево, и света вокруг стало в разы больше. Я зажмурился, старательно прислушиваясь к тому, как некто уверенно и ловко спускается по лестнице в мою темницу. Первоначальное желание крикнуть и позвать на помощь я своевременно и быстро задавил, умнея на глазах и полагая, что на пороге мог оказаться тот, кто меня сюда доставил… Вдох… выдох… Лежи спокойно, Ричард, скоро все прояснится… Я сквозь шумящую в ушах кровь услышал, как снова хлопнула деревянная крышка погреба. Легкое поскрипывание лестницы под чьими-то сапогами, стук огнива, шелест ткани, словно пришедший присел рядом со мной, тихое хмыканье, после которого меня грубо схватили за волосы, приподнимая голову… Чтобы не взвыть от боли, мне пришлось собрать все свои силы. В этот же момент сквозь закрытые веки я разглядел ярко-рыжее пятно свечи. — Ну что, Окделл, может, довольно изображать из себя обморочную девицу? — прозвучал совсем рядом хорошо знакомый мне высокомерный голос, в котором сейчас мне слышалась хрипотца, — хотя, если вдуматься, то тебе этот образ очень подходит — распутная девка, не пропускающая мимо ни одного благородного жеребца, желающего натянуть святую надорскую невинность. Колиньяр! Внутри меня все задрожало от ярости. И дело было не в той отвратительной околесице, что он сейчас нес, Альдо с ней. Эта тварь посмела поднять на меня руку и послужить поводом для волнения монсеньора! Наверняка Савиньяк уже хватился своего пропавшего порученца и сообщил об этом маршалу. — Ты не представляешь, во что ввязался, — зло прошипел я, приподнимая веки и глядя прямо в горящие глаза Эстебана. Тот жутко оскалился и сильнее сжал пальцы, стискивавшие мои волосы, причиняя боль. — Надеешься на то, что ненаглядный маршал придет тебе на помощь? — он глядел на меня, не моргая, и в этом взгляде я с ужасом различил тень безумия. — Не успеет. Возможно, если повезет, спустя пару недель он отыщет твой разложившийся труп, Окделл, но до тех пор никто не помешает мне сделать с тобой то, чего мне уже очень давно желалось… С того самого времени, когда тебя, девочка моя, — дыхание Эстебана сбилось, а голос стал еще ниже, — совершенно незаслуженно трахал Придд. Я дернулся в беспомощной попытке отстраниться от него, лишь причиняя себе дополнительную боль и слыша внутри себя голос Рокэ: «… то был не просто интерес, то была жажда обладания». — Он раздавит тебя, как гнусное насекомое! — Ты этого уже не узнаешь, Рика-а-а-ардо, — прошипел Эстебан мне в губы, зовя так, как делал Рокэ, находясь на пике блаженства. А это могло значить только одно — Колиньяр все знает, более того, он был у дверей этой ночью, и, подобно Жилю Понси, подглядывал в замочную скважину. Я даже охнуть не успел, как в мои губы жадно и больно впились едва ли не укусом губы «навозника», целуя против воли и не заботясь о согласии. Да, руки были связаны, сил отбросить его не хватало, но вот кусаться мне никто не запрещал. И пусть это хоть десять раз не по-мужски — времена безоглядного благородства и вызовов остались где-то далеко позади теперешнего безумия. Я ухватил зубами его губу и что было силы стиснул их. Он вскрикнул и отстранился. После чего последовал сильный удар ногой в живот, а в глазах снова потемнело… — Тварь продажная! — хрипел Эстебан, продолжая осыпать меня ударами, — ты сдохнешь в этом подвале, а я совмещу приятное с полезным, и знаешь что — мне за это ещё и отлично заплатят. За твой герцогский зад назначена приличная награда. Думал, ты смог меня одурачить своей формой и теньентскими нашивками? Идиот ты, Окделл, ты всегда был идиотом, таким и умрешь… Вот только перед тем, как перерезать тебе горло, я узнаю-таки, насколько это приятно отыметь тебя во все дыры, как строптивую городскую шлюху. Я расквитаюсь с тобой, Окделл, за все: твое паршивое высокомерие, пренебрежение, смазливость, за тот плевок в лицо, за неудержимое желание, которое ты породил во мне, за то, что ты предпочел лечь под это ничтожество, Придда, за то, что отдался Алве… Когда он ударил в последний раз — кулаком в лицо — сознание почти оставило меня, и перед тем, как отключиться полностью, я услышал последнее обвинение в свой адрес, и судя по тому, каким тоном это было сказано — самое тяжкое. — За то, что любишь его…