За грехи мои тяжкие

Как я пережил несколько недель вынужденного постельного режима — вряд ли смог бы описать после: все слилось для меня в непрерываемую серую полосу безвкусной, горчащей болью бытности… Не жил, мучился не столько болью заживающего тела, сколько бесперспективностью предстоящего будущего. Война шла полным ходом, в то время как я вместо того, чтобы быть рядом со своим маршалом, валялся на больничной койке в глубоком тылу и не имел ни единого шанса как-то это изменить. Когда молодость все же взяла своё и, несмотря на мое уныние, тело вернуло себе прежнюю подвижность, я смог без труда подниматься и бесцельно слоняться по лагерю, дни напролет пялясь в ту сторону, где призрачно темнели на горизонте силуэты Саграннских гор. Все стало еще хуже. Сердце мое разрывалось при мысли о том, что все идёт не так, как должно. Рокэ ушел один, не позволив мне в своё время рассказать о том, каким образом можно выиграть эту проклятую и такую непростую войну, от победы в которой зависела его жизнь. И когда моя злость на ушедшего Алву сошла на нет, сменяясь постепенно скручивающей меня тоской, стало страшно оттого, что так сильно изменившийся ход истории теперь может вывернуть куда угодно. Сейчас все было не так! Кто знает, выйдет ли у Рокэ в этот раз придумать, как «осушить болото»? Да, я знал, слышал от оставленных в Тронко подчиненных генерала Манрика о том, что маршал принял на службу и назначил советниками пришедших невесть откуда адуанов-таможенников, которым доверять любой приличный человек поостерегся бы, в этом был порядок, но… Разве наличие рядом с Рокэ Шеманталя и Коннера могло гарантировать, что разработанный в прошлом причудливый план Первого маршала сработает как надо? Нет! Чем больше я об этом думал, тем тревожнее мне становилось и тем сильнее меня подмывало сорваться и, наплевав на все доводы разума, пуститься к горам, чтобы быть рядом, чтобы уберечь моего маршала от неверного шага. Закатный Альдо! Я ещё плохо держался на ногах, но с каждым уходящим днём во мне зрела эта самая сила, которой я не обнаружил в себе в момент, когда очнулся и понял, что Рокэ уехал, оставив меня в тылу. Сила снова броситься в погоню за ускользнувшим эром, как это уже случалось в Олларии. Кажется, вернувшись из Лабиринта, я теперь только и занимался тем, чтобы догнать и приблизиться к человеку, которого прежде люто ненавидел и без которого теперь просто не мог дышать. План созрел у меня ещё спустя две недели — после того, как я, несмотря на протесты старика Ансельмо, большую часть времени стал проводить на ногах, тренируя тело, после болезни ставшее неловким и непослушным. Как остро чувствовал я каждый уходящий день, переживая о том, что теряю драгоценное время… Как возмущен был, когда понял, что рыжий Манрик, лишившийся из-за меня оруженосца, следуя приказу Первого Маршала, не спускал с меня глаз и даже приставил ко мне человека, дабы оберегать теньента Стоуна от себя самого, как выразился генерал, глядя на меня желчно и хмуро. Это был удар ниже пояса. Рокэ писал о своем распоряжении Манрику, но читая то письмо, я не придал этим словам моего любимого должного значения, а следовало бы… В итоге я имел то, что имел — фактическое заключение под цепкой и навязчивой опекой ненавистного мне рыжего генерала и невозможность сделать шаг без присмотра кого-нибудь из его людей. Конечно, будь я спокойнее и рассудительнее, то есть, не будь я Окделлом — рано или поздно я смирился бы с мыслью, что все сделанное маршалом было исключительно для моего блага, но… Понял я это, когда уже было слишком поздно. Впрочем, обо всем по порядку… Итак, план у меня, бурлящего негодованием и злостью, изъеденного тоской по оставившему меня маршалу, созрел, когда я заприметил отряд, вернувшийся с передовой и привезший армейскую почту, а также личные распоряжения от Первого маршала для Манрика и короткую записку для меня — без подписи, но написанную хорошо знакомым мне красивым почерком и содержавшую только три слова: «Я тебя люблю…». Записке я был рад — любимый помнит, скучает, пишет… Но в то же время эти скупые, пусть и столь значащие слова снова всколыхнули во мне злость, замешанную на тревоге, а потому, спрятав драгоценную бумагу, я обратил свое пристальное внимание на прибывших с рубежа солдат. Это были несколько курьеров в сопровождении охраны… Тот факт, что из армии до сих пор приходили вести, мог означать, что Рокэ еще не начал свою бакранскую авантюру и сидит на равнине, где вверенное ему войско до сих пор изображает ленивое бездействие, нежась на берегу Рассанны. Маршал писал — значит, ещё не ушёл в горы. А может быть, в этот раз не догадался о том, как обойти Золотой Договор. И это меня тоже очень тревожило. А стало быть, для того чтобы его нагнать, у меня осталось не так уж много времени. Нужно было спешить… То, что я не останусь в Тронко, я для себя решил однозначно, пытаясь сопоставить настоящее время с затертыми временем воспоминаниями. Точных сроков моя память не сохранила, и, отсиживаясь здесь, я никак не мог повлиять на происходящее у подножья гор. Что бы там Рокэ себе ни думал, я, уже однажды переживший эту войну, должен быть рядом с ним (именно этим я мотивировал для себя желание кинуться сломя голову прочь из опостылевшего мне городишки, подальше от караулившего и не дававшего мне прохода Манрика, и, разумеется, дело было не в том, что мне до крика требовалось увидеть Рокэ, оказаться с ним рядом, пусть даже испытать его гнев за непослушание). «Все верно, Рикардо, — убеждал я себя, — ты должен быть там, чтобы подсказать ему, если что-то вдруг пойдет не так, дело слишком важное — на кону стоит голова любимого. А стало быть, нужно брать себя в руки и поправлять сложившуюся ситуацию». Думать о том, смогу ли я долго сидеть в седле, и насколько хватит сил, пока было преждевременно. Первоочередной задачей для себя я видел побег из Тронко. Нужно было каким-то образом обхитрить моих конвоиров и по тихому присоединиться к посыльным, которые в скором времени должны были вернуться обратно в ряды действующих войск. Мне повезло: шатаясь по гарнизону, я заметил, что для отправки на рубеж готовят обоз, состоящий из нескольких подвод, в которых непременно должно отыскаться место для несчастного и измученного от любви герцога. О, с каким трепетом я ожидал того момента, когда сборы будут окончены и отряд двинется в сторону гор, до дрожи в руках боясь, что придуманный мной план может не сработать. Я молил Лита… Подбадривая себя тем, что если Великий не имеет ничего против моей задумки (в противном случае мой далекий предок непременно дал бы мне знать), значит, я всё делаю верно. Это укрепляло мои намерения и, казалось, придавало мне физических сил. Кроме того, путешествие в подводе — это не длительная утомительная даже для здорового человека поездка верхом, и я должен перенести ее без особых осложнений. Вот только Сону придется оставить здесь… И ещё меня немного смущало то, что я убегаю, поставив мэтра Ансельмо в неловкое положение, так как старик-кэналлиец тоже был обременен опекой и наблюдением за раненым любовником соберано (отчего-то мне казалось, что мэтр был в курсе реального положения дел — также, как знал моё истинное имя). О том, что лекарю, который был очень чуток и добр ко мне, может серьёзно достаться, я думать не хотел. Но и сбежать, не оставив ему знака, я счел неправильным. Поэтому накануне отбытия, я написал ему послание, которое отдал мальчишке, работавшему в обслуге при усадьбе губернатора с наказом передать лекарю спустя неделю — не раньше. Мне показалось, что этого времени будет достаточно, чтобы наш обоз добрался до войска. А чтобы мой наказ был выполнен четко, я дал мальчишке золотой талл и припугнул, что если что будет не так, то ему крепко от меня достанется по возвращении. Не мудрствуя особо, я приносил доброму лекарю свои извинения за побег, заверяя его в своем отличном самочувствии, и обещал, что это мое действие никоим образом на нем не отразится, ибо соберано будет только рад тому, что его подопечный снова будет рядом. Кроме того, чтобы окончательно убедить старика в продуманности этого шага, я сообщал ему, что планирую проделать дальнее путешествие не верхом, а в почтовой подводе, что исключит утомление и лишнюю, неполезную для меня нагрузку. Ну вот… Чувствуя себя после всех этих деяний молодцом, уверенный в своей правоте, я выбрался из своей спальни через окно, предварительно соорудив на постели обманку, прикрытую одеялом, после чего, прячась в густой тени, добрался до облюбованной мной подводы, где и спрятался, забившись между ящиков с лекарствами (как символично), и затих, накинув на себя кусок парусины. Все было продумано и выверено, я даже прихватил с собой запас воды и сухари на первые несколько дней, а после… Даже если меня заметят спустя три-четыре дня пути, вряд ли кто-то решит повернуть назад, обнаружив на борту беглого из Тронко теньента. Все непременно должно получиться.