Стук

Начинаю трусливо пятиться прочь. Потому что это больше не плод моего воображения. Проклятие существует, к тому же заразно! — Виииить, — Славик молит таким жалобным тоном, которого невозможно ожидать от его крупной комплекции, — не бросай меня! Пожалуйста… — Н-не бросаю, — чувствую, сам начал заикаться. — Я за помощью! Сейчас соседей позову. Главное, чтобы не решили будто хочу опять просить денег в долг, а то не откроют. Баба Шура, которая напротив обитает, однажды отчитала за пагубный образ жизни аж на весь подъезд! В выражениях не скупилась так, что у меня уши «завяли», а всегда считал ее приличной женщиной. Неужели из-за каких-то пары сотен надо нервы трепать и скандалить? Тянусь к первому дверному звонку. Дверь металлическая, обитая деревом. Солидно. Номерок в виде капельки. Сразу видно, порядочные люди живут. Олег Семенович — глава семейства — человек хороший, жаль, здороваться со мной перестал после того, как пару лет назад немного шумно отметил день рождения с друзьями. Даже ментов вызвал, гад, которые пришли и весь праздник испортили! Как так можно с именинником поступать?! Человек старше на год становится, а значит умнее, странно, что сосед этого не ценит. Один-то раз в год мог бы проявить вежливость и терпение! Эх, главное, чтобы сейчас зла не припомнил. Нажимаю клавишу. Тишина. Вдавливаю снова. Мелодичной трели звонка, которая частенько раздражала, теперь не слышно. Сломался? Стучу в дверь. — Эй, откройте! — прошу. — У меня друг… в проблему попал. Эй! Шагов не слыхать. Спят? Озираюсь. Стало темнее. Из окна с верхней площадки больше не льется свет. Освещение исходит только из открытой двери собственной квартиры. Фигура товарища отбрасывает на площадку длинную тень, которая начинает расплываться и, кажется, пытается затянуть светлые участки пола. Смаргиваю наваждение. Дома никого? Подхожу к следующей двери. Просто металл, крашенный в стальной цвет. Сразу видно, хозяева скупостью страдают. Нажимаю кнопку звонка. Но не слышу неприятного дребезжащего звука. Как электричество вырубило! Только тогда бы из моей хаты не лился свет. — Баб Шура! — зову, осторожно стуча в дверь. — Это я! Виталик. Помощь нужна! Эй! Тишина. Гробовая. Померла, что ль? По спине снова бегут мурашки. — Я вам двести рублей принес, которые в позапрошлом году занимал! — вру, надеясь поймать на уловку. — Эй! Баба Шура! Деньги нужны? Открывай! — Витек! — зовет друган, заставив вздрогнуть. — Только не уходи! — Да не уйду я! — огрызаюсь. — Помощь зову, не видишь? Только пока не отзываются. — Не так зовешь, надо «Пожар!» кричать. Тогда выйдут. Я бы сам покричал, но что-то горло перехватило. Покричи ты, а? — Погоди! Я сейчас на этаж ниже спущусь и там попробую до соседей дозвониться. Вдруг слышу снизу поднимающиеся шаги. Раздаются немного глухо, но в том, что кто-то идет нет сомнений. — Помощь пришла! — радуюсь. — Сейчас позову. — Не бросай… — пищит Славентий. Достал! Сбегаю на пролет ниже. Замираю на ступеньках, вслушиваясь. Лампочка еле теплится, но хотя бы свет здесь есть. Снизу кто-то поднимается, пошаркивая. На миг пугаюсь, представив что это тот, кто стучит в зеркале. Но замечаю вполне людских очертаний тень на стене и успокаиваюсь. К квартирам ниже поднимается мужчина в сером пиджаке и такой же шляпе. Подходит к одной из дверей, явно намереваясь открыть. Сует руку в карман. Соседа не узнаю, да и не особо я стараюсь весь подъезд запомнить. Спускаюсь ниже.  — Эй, как вас там! Помогите! У меня друга… — чуть не ляпнул «квартира не отпускает», но понял, что прозвучит странно для непосвященного, добавляю: — друг в дверном проеме застрял! Нужно вытащить. Незнакомец никак не реагирует, хотя стою почти за спиной! Звякает ключами, опуская один из связки в замочную скважину. — Эй, дядя! — зову. — Я тут! Ау! Помогите! Ноль внимания. Как нарочно игнорирует. Или не слышит. От последней догадки начинает казаться, что меж лопаток уже бежит табун тараканов, а не мурашей. Мужчина открывает дверь и заходит в квартиру, оставляя в растерянности. Захлопывает дверь. В подъезде снова повисает гробовая тишина. Ни разговоров, ни музыки, ни работающего ТВ, ни плача детей. Ничего. Как в могиле. Нервно сглатываю. Слишком странно! Набираю в легкие побольше воздуха и кричу: — Горим! Пожар! Спасите! Откройте кто-нибудь! Славик погибает! Замолкаю, переводя дух. Вдруг замечаю, что нет эха. Сердце екает в груди и проваливается в пятки. — Я еще живой! — доносится сверху ответ приятеля. — Витек, ты где? — Здесь! — кричу в ответ. — Сейчас приду! Эха снова нет. Ненормально. Подхожу к перилам и смотрю вниз. На этажах ниже есть свет. А потом внезапно гаснет. Сначала на площадке первого этажа, затем второго… Волосы на затылке встают дыбом и начинают танцевать. Тьма выглядит неестественно густой и плотной, словно вода, заливающая этажи. Вскрикиваю и, не помня себя от ужаса, бегу вверх. В темноте спотыкаюсь, ударяюсь коленом и предплечьями о ступени, но боли не замечаю. Поднимаюсь и бегу вверх. На третьем этаже лампа так же гаснет. Но уже вижу свет из родной квартиры. Бегу на него, как мотылек на огонь. — Отойди! — ору товарищу и влетаю в помещение, чуть не сбивая того с ног. Поворачиваюсь и захлопываю дверь. Шумно перевожу дух и прислушиваюсь. Тишина. — Чего бежал-то? — дрожащим голосом интересуется товарищ, мня в руках кепку. — Гнался кто? — Тьма! — шепчу. — Сначала на первый этаж заползла, потом на второй. Дальше побежал. Не догнала. — А разве темнота бывает живой? — Здесь может. Все может, — бормочу, не веря, что спасся. Такое чувство, будто меня обратно в квартиру загнали. — К кому обращался? — интересуется брат по-несчастью. — К соседу снизу. Только глухой оказался. Ты — этажом выше — слышал, а он — нет! Странно, да? — Может с ушами что, — пытается найти логичное объяснение. — Совсем никто не открыл? — Совсем, — понуриваюсь. — Такой подъезд, всегда шумно было, а сейчас… как вымерли все. — Давай, в полицию позвоним? — предлагает. От предложения пробирает еще больший озноб, чем от ожившей темноты. — А что скажем? Мрак на нас нападает, соседи игнорируют и стуки достают? Тебе самому не смешно? — Нет. Наоборот, не по себе сильно. Кстати, эти стуки, пока тебя не было, прекратились. Страх окатывает, как ведро воды. С этими приключениями про них и забыл совсем. — Что делать будем? — спрашиваю. Только плечами пожимает. — У тебя сотовый есть? — интересуется. — Саньку позвони. Илюхе. Пускай за нами приедут, а? — Да у меня деньги кончились, — жалуюсь. — На тебя последние гроши истратил. Светка обычно счет пополняла, а теперь уехала и некому. А где твой телефон? — Дома оставил. Не думал, что так надолго задержусь. Жена завтра такой кардаблет устроит, аж жуть! Решит, что с тобою всю ночь бухал… А меня с рассветом точно квартира отпустит? — Должна. Меня отпускала. Только к вечеру обратно зовет. — Что? — снова белеет и опускается на пуфик, выпуская из пальцев головной убор. — Значит я у тебя жить останусь? — Нет. Мы с утра разберемся с этой дрянью. Еще раз попа пригласим. Другого. Или… придумаем что-нибудь. — Или зеркало разобьем, — произносит товарищ решительно. — Это все из-за него, да? — Наконец-то поверил! — аж обнять хочется. — Конечно! А еще точнее из-за мамки светкиной. Ведьма она. — Давай, тогда завтра к ней и сходим? Ты извинишься, попросишь проклятие снять. Заплатим на крайняк. Ну? — Гений, брат! — улыбаюсь и хлопаю друга по плечу. — Только надо как-то ночь пережить. — Здесь посидим? — предлагает. — Нет. Не по себе от входной двери. Пошли на кухню. Поднимаемся и идем по коридору к цели. «Тук-тук-тук-тук» — раздается из маленькой комнаты. Совсем охренел! Стучит, как из пулемета. Когда уже подошли к двери в кухню, раздалось вполне отчетливое царапанье. Оба испугано переглянулись. — А ты говорил вода из батареи, — шепотом укоряю приятеля. — Извини, — отвечает так же тихо, — что сначала не поверил. Заходим на кухню. Закрываю дверь. Славик неуверенно мнется. Затем подходит к окну. — Вить, ты глянь какой туман на улице! — разводит руками. — Ни хрена не видать. Подлетаю к подоконнику. Отдергиваю засаленную шторку. Огни фонарей, окна соседних домов проступают из густой дымки мутными светлыми пятнами. — Да, похоже, туман. Только высоко больно. Смотри: до девятых этажей доходит! Это не туман. Чертовщина какая-то. — Давай, отойдем от окна, — буквально высказывает вслух мою мысль. Отхожу и сажусь за стол. Знобит. Друг садится напротив спиной к двери. — Ну, братан, что делать будем? — интересуется. — Утра ждать. В шесть обычно стучать прекращает. У меня тут будильник стоит, специально для этого. Смотрю на часы: двадцать два сорок пять. С ума сойти сколько до рассвета ждать! Холодное «тук-тук», кажется слишком громким. Раньше оно вело себя спокойнее, когда был один. Неужели компания на него плохо действует? Может оно ко мне привыкло, а к Славику нет, вот и злится. — Есть не хочешь? — вдруг спрашивает. — Нет, — отвечаю. — Совсем. Даже не помню, когда ел в последний раз. Может дней десять назад. Передергивает. Наверняка питался, иначе не протянул бы столько. — А я хочу, — признается. — Когда нервничаю, всегда голодуй нападает. Не против, если «червячка заморю»? — Нет. Славка тянется к пакету, который принес. Громко шуршит и выуживает две пачки сухариков. Одну протягивает мне. Мотаю головой, отказываясь. Кладет на стол. Берет свою, раскрывает, шурша пакетом. Достает сухарик и опускает в рот. Пальцы подрагивают. Жует, похрустывая и вызывая ассоциации с костью. Оно будет жрать нас так же. На миг появляется желание встать и выпрыгнуть в окно. Но туман за ним пугает больше. Ставлю локти на стол и вцепляюсь в волосы. Взгляд задерживается на пакете сухарей. «Хрусти дружно! Хрусти веселей!» — читаю надпись. С этикетки смотрит желтая улыбающаяся голова на ножках. В трехпалой ручке держит сухарик и собирается положить его в огромный рот. Рядом стоит веселая буханка и перчик. Держатся за руки, а в свободных конечностях сжимают по золотистому сухарику, явно собираясь сжевать с аппетитом. Тошнота подступает к горлу. Перевожу взгляд на часы. Когда же одиннадцать? Слежу, как завороженный, за секундной стрелкой. Напротив сидит Славик и хрустит сухарями. На лице потерянное выражение и ноль удовольствия. Молчим. Хруст не мешает отчетливо слышать постукивания за стенкой. Слух слишком настроен на стеклянный звук. Четыре… Семь… Девять… Тринадцать… Семнадцать… Девятнадцать. — Ритм изменился, — замечаю, прекращая считать. — Чей? — Стуков. — Я их не слышу совсем! Это у тебя «лопухи», а не ухи! — С мое посиди тут, не только «лопухи» вырастут, — обижаюсь. — Потому что хрустишь, вот и не слышишь. — Зато успокаивает. — Не нравится мне это, — тяжко вздыхаю. Сердце совсем не на месте. Тревога скребет изнутри, как когти незримого монстра по стеклу зеркала. Изнутри. — Да, ладно! Не парься. Оно же там сидит и не вылезает, верно? Значит бояться нечего. Досидим до рассвета, а там решим, что делать. — Угу, — киваю. — А ты спать не пробовал? — оживился друг. — Ночью — нет. Вдруг осеняет, что не спал здесь ни разу. Только днем пару раз. Но недолго и каждый раз просыпался в холодном поту. Но сейчас даже в сон не клонит. Чудеса! — Почему? — интересуется, закидывает в рот последнюю горсть сухариков. — Нельзя, — отвечаю. — Такое предчувствие. Когда оно стучит, спать нельзя. Совсем. — А что себя доводить и на часы зыркать, завалится бы и продрыхнуть до утра? — Может оно ждет, пока мы уснем, — предполагаю. — А ты предполагал, кто это может быть? — Вий. Приятель аж поперхнулся и закашлялся. Потом рассмеялся. — Что смешного? — удивляюсь. — Да сказки все! Не может там Вия быть. Вообще никого не может. Сидят на кухне два взрослых мужика и туков за стенкой бояться! Ха! А если это реально вода капает? Поднимаю голову, отлепив от кистей. — Чего расхрабрился? — удивляюсь. — Сухарики в голову ударили? — Нет. Здравый смысл, — встает со стула. — Ты куда? — пугаюсь. — Посмотреть. — Совсем спятил?! — вскакиваю следом. — Забыл, как выйти из хаты не смог? — Думаю, показалось. Может зацепился штаниной за порог… — Обо что?! — не выдерживаю и хватаю за руку. — Сядь! — Да, погоди! Давай, еще раз выйти попробуем? Холодею. А если в квартире всегда ночью должен быть кто-то один? Товарищ выйдет спокойно, а проклятое место не выпустит меня! А если он выйдет, то уйдет домой, оставив одного. — Нет! Даже не смей! — кричу в панике. — Не выходи с кухни! Прошу. Умоляю. Сейчас на колени встану. Смотрит, как на сумасшедшего. Но выйти больше не пытается. — А если я в туалет захочу? — интересуется. — У меня тут банка для этого есть. — Слушай, это у тебя не от запоя случайно? — в сомнении прищуривается, явно подозревая, что меня посетила стая «белочек». — Нет. Точно. Я уже говорил! Сядь, Славик, пожалуйста! Еще семь часов осталось. Потерпим. Ну? Товарищ сдается и нехотя приземляется обратно на табурет. Отпускаю его руку, и возвращаюсь на свое место. Сажусь. — А ты с этим бороться не пробовал? — спрашивает. — Поп не помог, а что еще помочь может, не знаю. Это же явно нечисть скребется. — Или кошка твоя там сидит и скребется, потому что жрать хочет. А ты ее за демона принял, и столько времени сидишь и трясешься. Окатывает холодной волной липкого страха, как представил, что в маленькой комнате Матильда. Мертвая. — Я ее похоронил. Там не может кошки быть! — настаиваю, но червячок сомнения разъедает душу. — А что если она не насмерть расшиблась и из могилы выбралась? Не зря же говорят, что у кошек девять жизней! — озвучивает самое страшное. — Тогда почему исключительно по зеркалу скребет, а не по двери? — А может по окну? Я вот не понимаю, откуда точно стук доносится. — Зато я понимаю. К тому же четвертый этаж и деревьев нет! Кошке не забраться на окно, если у нее нет альпинистского снаряжения. А этого добра для зверей не выпускают точно. Зато мертвые могут залезть куда угодно. Мысль снова заставляет задрожать. — Вдруг у тебя слуховые галлюцинации? - снова дурацкое предположение. — Обоюдные?! — не выдерживаю. — Ты тоже слышал! Не отпирайся. — А вдруг глюки заразны? Ты мне внушил, что у тебя там стукает, вот мне и начало мерещиться. — Всегда такой пробитый или прикидываешься? — злюсь. — Хрень там потусторонняя, зуб даю! В зеркале сидит. — Ну зачем ей стучать? Выбраться не может, только «тук-тук», как ходики с кукушкой. Сколько это, говоришь, продолжается? — Двенадцатую ночь. — И ей не надоело? — Может ему, — предполагаю. — Мы же не знаем какого оно пола. — Не, мужик вряд ли бы стал стучать впустую, если только там ремонт не устроил. Наверняка потусторонняя баба ерундой мается. Может быть, даже красивая. — А если ребенок? — гадаю. — Чертенок какой-нибудь. От скуки. — Пойдем, спросим? — Что? — не верю в только что сказанное. — Выйдем и поговорить попытаемся, если она разумна, ответит. — Я туда не пойду. — Ты же общаться с гостем не пробовал? Вдруг ответа твоего ждет хозяйского, вот и долбится столько времени, пока не отзовешься. — А хрена он только в темное время суток по гостям ходит? Нет, Славик, гнилая затея. Ночных незнакомцев нам ненадобно. Лучше его не провоцировать. — Мне кажется, это женщина. — Да, бля, хоть королева красоты, но ты к ней не суйся! — А через стенку поговорить? Давай, спросим, что ей надо? — Ему, — поправляю. — В женском роде я ЭТО абсолютно не воспринимаю. Потому что, как бандюган себя ведет, ломясь в чужой дом! — Может просто дверью ошибся? Перебрал у себя местной спиртяги, вот и попутался малость. — Не дверью, а зеркалом. Он по зеркалу стучит, сколько повторять. Притом изнутри. Если бы он в дверь стучал, точно проще было бы! Соседи заметили и прогнали. Баба Шура вон голосистая, посылать хорошо умеет. — А давай, мы его пошлем? — предлагает. — Слав, успокойся и не шути больше. Уже голова болеть начинает от твоих безумных идей. Дождемся утра, оно само уйдет. Мы тоже, и больше не вернемся. Лады? — На часы глянь! Вся ночь впереди и ты мне, чувствую, спать не дашь. — Конечно, не дам! Потому что нельзя. Опасно. Бдить надо. Представь, караул несешь. Вдруг поднимается и берется за дверную ручку. Вскакиваю, как ужаленный и подлетаю к другу. Пытаюсь схватить за руку, но успевает убрать кисть. — Куда? — холодею. — Поговорить с этим «стукачом». Ксюха там волнуется, а я с тобой глюки слушаю. Открывает дверь. Пытаюсь закрыть, хватаю за плечо. — Витек, выпусти! — просит. — Ну нельзя так в неопределенности… Отталкиваю друга от двери, не даю выйти. Толкает плечом в ответ, стараясь протиснуться в щель. — Славентий, уймись! — прошу. — Нельзя туда. Правда! Замирает. Поддается. Захлопываю дверь, переводя дух. Аж вспотел, останавливая. Откуда в нем здоровья столько? — А что мы тут сидеть будем? — жалуется. — В бездействии. Добивает. — Съешь вторую пачку сухариков, которую мне купил. Я не буду. Займешь время. — Не, спасибо. Лучше чая налей, а то в горле от перца першит. — Только зеленый. Другого нет. — Давай, — сдается и снова садится на стул. Знал бы, что он такой беспокойный, не звал бы в гости. Подхожу к плите и ставлю на конфорку чайник. Воды больше половины. Зажигаю плиту. Выворачиваю вентиль на всю, чтобы дохленький огонек вышел больше. — Эй, ты на максимум ставь, а то долго не закипит. — Это и есть максимум. Плита ночью плохо работает. И воду до кипения не довести. — Как? — поражается. — Так. Видать газку не хватает. Так что просто разогреваю. — Это не влияет, закипало бы дольше и все. — Тогда спишем на влияние нашего потустороннего гостя. Через тридцать две минуты можно пить, самое то. — Чего? — не верит. — Почему так долго? — Не знаю, Слава. Последние дни чувствую себя потерявшимся. — Зря телефон не взял. Сейчас бы жене позвонил. — Не факт. Тут связь плохо ловит. Я тебе еле дозвонился. — Чертовщина, — вздыхает. — Вот именно. — Нет. Все-таки, давай, поговорим с ней или с ним. Разумные существа должны общаться между собой. Вдруг между вами просто недопонимание? Хочеться удариться головой о стену. Или другана приложить, чтоб поумнел. — Слав, давай, тут посидим, не станем судьбу искушать. Пусть решит, что нас нет. Возвращаюсь на табурет. — Витек, давай, еще раз выйти из квартиры попробуем? — Всегда такой гиперактивный? — злюсь. — Ты ни за что не зацеплялся. Хата тебя не пускала. Как невидимая стена впереди, а ноги завязли и не поднять. Будто гири навесили. Мерзкое чувство. С ума сводит. К тому же в подъезде властвует Тьма. На кухне, как понял, самое безопасное место. — Просто… неспокойно на душе, — признается. — Как свербит что-то. Хочется встать и действовать, а не сидеть и не доводить себя догадками до помешательства. — Ты на меня посмотри: я пока нормальный. Потому что тут ночами сижу, а не ищу себе приключений на пятую точку. — А почему днем ты зеркало не выбросил? Отнес бы на помойку и пусть бы оно себе там стучало. Идея здравая, но почему-то не смог. Даже не знаю… — Потому что во-первых, в маленькую комнату войти надо, а во-вторых, с зеркалом пообниматься. А оно тяжеленное, один не дотащу. — Давай, с утра выкинем? — предлагает. — Вдвоем дотащим. Улыбаюсь. — Ты — гений, Славушка! Выбросим. Обязательно, а то либо оно, либо я отсюда съеду. А пока чайку попьем, согрелся уже. Поднимаюсь. Выключаю плиту. Беру чайник и наливаю в две чашки кипятку, увы, не кипящего, но пить вполне приятно. Согревает. Ставлю чайник обратно. Беру с полки коробку с зеленым чаем. Вытаскиваю один пакетик и макаю в обе чашки. Выкидываю в мусорку. Затем ставлю чашки на столе перед другом и собой. Сажусь. Славка поднимает бокал, делает глоток и кривится. — Господи, это что за гадость? Оно же безвкусное! — Такой сорт, — отхлебываю напиток. — Будто воду пью! — возмущается после очередной дегустации. — И привкус какой-то… затхлый. Сколько у тебя вода в чайнике стояла? — Не знаю, — пожимаю плечами. — Редко пью. Здесь особо не хочется. — Если бы вода портилась, то сказал бы — это оно. — Глупости не говори! Нормальный кипяток. Всегда такой вкус, — отхлебываю. — Витюха, удивляешь! Как это можно пить? Моча приятнее. — Может тебе мочи налить? — шучу. — Дай хоть сахарку что ли! — Сейчас. Где-то был. Встаю и открываю шкафчик. Полупустые пакетики круп. Шуршу, раздвигая. Светка забрала? — А! Вот, нашел! — Выуживаю с полки пакетик с сахаром, осталось меньше четверти. — Тебе хватит. Ставлю на стол, достаю из пластикового стаканчика чайную ложку и подаю товарищу. Берет, накладывает в чашку две ложечки с горкой. Помешивает. — Будешь? — спрашивает, намекая на сахар. Мотаю головой, отказываясь Не хочу. Откладывает на клеенку ложку, прихлебывает, снова кривится и ставит чашку обратно на стол. — Какой-то песок у тебя не сладкий, — жалуется. — Положи еще, — подсказываю. — Может выдохся. — Сахар не выдыхается. Накладывает еще две ложки, почти полностью опустошая пакет. Помешивает. Делает глоток и отставляет чашку. — Не растворился, видимо, — бубнит и начинает усиленно болтать ложкой чай. Несколько капель, даже выплескивается на клеенку. Смотрю на Славика с нескрываемым любопытством. Чем чай-то не нравится? Делаю глоток теплой жидкости, но особого согрева не чувствую. Водочки бы сейчас пару рюмок. Лучше стаканов. Друг снова прихлебывает чай. Морщится. — Извини, не стану это пить. Такая вода говняная, что даже не сластится! — Не может быть! - сомневаюсь. — Или ты не сахару дал, а муки. — Да ты глянь — кристаллики! Я по-твоему слепой что ли — муку от песка не отличу? — тыкаю пальцем в пакет. — Попробуй, если не веришь. Косится. Зачерпывает кончиком чайной ложки сахарный песок и отправляет в рот. Морщится сильнее, чем от воды, бежит к раковине и выплевывает. — Тьфу! Что за гадость! Он не сладкий! — ругается. Открывает кран. Вода бежит тонкой струйкой. Еще раз сплевывает. — Почему напор такой дохлый?! — возмущается. — Четвертый этаж, чего ты хочешь? — А я на восьмом живу и у меня больше! И вообще сахар свой выкинь. Испортился. — Он не портится! — не верю. Закрывает воду. Поворачивается. — А ты попробуй! Пожимаю плечом и зачерпываю пальцами щепотку. Сую в рот. Крупинки тают на языке, оставляя привкус ваты, а не сахара. — И правда! — удивляюсь. — Безвкусный. Наверное, партия бракованная. Хранили неправильно. — То-то у тебя осталось на донце. Будь говно, сразу бы выкинул. С первой ложки не понять было? — Что на меня наехал? Светкин сахар! Она еще покупала. От сладкого зубы выпадают! Вот и не ем. — То-то у тебя двоих нет. — Это выбили, не считается. Но песок реально дрянь. Встаю, беру пакет и выкидываю в мусорное ведро. Взгляд цепляется за, стоящую у плиты, бумажную коробку с надписью «Соль». Повинуясь внезапной догадке, беру. Опускаю палец в коробку, налепляя крупинки на подушечку и пробую. Вкуса нет. Как с сахаром. Пробивает дрожь. Бегу к раковине и отплевываюсь, как некогда товарищ. — Во! Не пробуй соль — солено, — смеется Славка. — Ни хрена! — поворачиваюсь. — Продегустируй сам! Хмыкает, но идет и берет пачку. Сначала с подозрением нюхает, потом подносит к лицу и слизывает крупинки, приставшие к отвороту крышки. — Ты ложкой взять не мог? — возмущает способ дегустации. Кривится и отпихивает меня от раковины, чтоб сплюнуть. — Точно! Не солено! — заключает. — Почему? Соль точно не портится. — Откуда я знаю? — пожимаю плечами, но становится крайне не по себе. — Чертовщина! — И ты это только сейчас заметил? — Не, на второй день понял, что это она. — Я про сахар и соль. Ты их в пищу не добавляешь, что ли? — Редко. — Ты реально за все время ничего не ел? — Что-то, — пожимаю плечом. — Иначе помер бы, логично? — Если уже не того, — вдруг огорошивает приятель. Судорожно ощупываю себя, внезапно испугавшись. — Живой я! Хватит пугать. Слушай, сядь, не мозоль глаза! — раздражаюсь. — Насиделся уже! Зад устал. — Тогда стой и не говори ерунду. Вон на часы глянь: без двух минут двенадцать. Еще час скоротали. — А ты уверен, что будильник не испортился? По спине снова бегут таракашки, вымораживая кожу.