Революции не делаются в подковах

«В прежние дни часто писали о том, как сладко и прекрасно умереть за родину. Но в современных войнах нет ничего сладкого и прекрасного. Ты умрешь как собака без всякой на то причины...» (с) Эрнст Хемингуэй

Брейберн Эппл Фермер Эппллуза. Маританская зона оккупации. Некоторое время спустя

      Так… Вставить магазин, снять с предохранителя, передернуть затвор, прицелиться, нажать на курок. Вроде, не сложно. Вот только скольких он успеет застрелить, прежде чем его обнаружат и убьют? Едва ли больше двух-трех. И это если повезет.       А в том, что его непременно убьют, Брейберн уже не сомневался. Всё-таки целый патруль вооруженных и обученных солдат против одного вооруженного старой винтовкой фермера… Исход ясен. Но Брейберн был готов отдать свою жизнь подороже. Сидеть, сложа руки, и смотреть, как солдаты насилуют его сестер и жгут его яблони, он не собирался. И хотя пока ничего такого захватчики еще не сделали, Брейберн очень сомневался, что те будут снисходительны и вежливы с жителями Эппллузы. Уповать на их милость было бы трусостью.       Итак, сейчас он с винтовкой в копытах спрятался в кустах. Патруль, состоящий из шести маританских солдат, судя по всему новобранцев, идет по дороге. Расстояние между ними и Брейберном всего каких-то двадцать метров. Промахнуться с такого расстояния для опытного стрелка практически невозможно, но Брейберн чуть ли не в первый раз держал в копытах винтовку. Не говоря уже о том, что из-за волнения прицел гулял туда-сюда, не давая толком прицелиться. Как там отец учил? Задержать дыхание, прицелиться…       Набрав в грудь воздуха, Брейберн прильнул к прицелу и поймал на мушку одного из солдат. Судя по фуражке и нашивкам, он был среди них главный, может, офицер. Всё, успокойся и плавно нажми на курок…       Неожиданно раздавшийся звук, эхом пронесшийся по всей улице, заставил Брейберна вздрогнуть, а прицел винтовки резко дернуться в сторону. С испугу Брейберн едва не нажал на курок, выдавая свою позицию, но в последний момент сумел сдержать себя в копытах.       А звуком, неожиданно раздавшимся по всему городу, был полускрип-полускрежет, донесшийся из ближайшего динамика, похожего на большой рупор, повешенный на деревянном столбе. Кто-то подключился к городской радиовышке. Нахмурившись, Брейберн прислушался, ожидая, когда раздастся голос из динамиков.       - Внимание всем! Внимание всем!..       Раздался чуть искаженный старческий голос. Говорили на эквестрийском.       - …Если вы слышите это, пробирайтесь в часовню на окраине города!..       Брейберн узнал голос. Это был старик Олди Грэйв, он был гробовщиком на кладбище, что рядом с часовней о которой говорилось. Как он сумел поймать волну радиовышки? И что он хочет сказать?       - …У нас есть всё необходимое! Пополняйте отряд партизанского Сопротивления! Маританцы не понимают, что я сейчас говорю, и когда они будут спрашивать у вас, что я сказал, ни в коем случае не говорите! Пробирайтесь в часовню, но не попадайтесь на глаза патрулям. Мы пробудем здесь еще два часа и уйдем. Мы – партизаны! Нас много! Присоединяйтесь! Помните, что это наша страна! Это наша земля! Дадим отпор захватчикам!       Мурашки пробежали по спине Брейберна. Партизаны! Вот кто точно сможет противостоять маританцам! Это будет гораздо лучше, чем бесславно сгинуть под кустом, забрав с собой в могилу всего одного-двух солдат. И это будет значительно полезней!       Но… вдруг это ловушка?       Брейберн вновь перевел взгляд на патруль солдат, замерших на дороге с недоумением на лицах.       - Was war das?       - Vielleicht haben wir Radioturm genommen und senden nun       - Aber warum in Equestrisch?       - Und in was für einer Sprache willst du mit der Equestrischen bevölkerung reden, Pimmelfotze?       - Oh, gut, vielleicht hast du recht...       Хоть Брейберн не мог понять их речь, но он ясно видел недоумение на их лицах, а значит, им ничего не известно. Конечно, они могли быть просто не информированы, но… Как же Брайберну хотелось верить, что это всё правда. Что партизаны действительно существуют и готовы сражаться с захватчиками из тени.       В Бездну сомнения! Пока существует хоть малейший шанс того, что в городе действительно существует отряд партизанского движения, и что им нужны добровольцы, Брейберн сделает все, чтобы присоединиться к ним. Даже если это может оказаться ловушкой, Брейберн обязан попытаться. Сидеть сложа копыта – непростительная трусость!       Дождавшись, когда отряд патрульных маританцев минует его позицию, Брейберн аккуратно вылез из куста и, перевесив винтовку через плечо, зашагал в сторону восточной окраины города, благо, что до неё было копытом подать.       По-хорошему надо было сперва забежать домой и взять с собой всё необходимое, но Брейберн боялся не успеть. Он боялся, что вот-вот партизаны уйдут со своего места, и он уже никогда не сможет их найти. А потому он, не заходя домой, спешным шагом, чтобы не привлекать внимания, двигался в сторону часовни, что на кладбище.       Спустя минут пять он уже был на месте. Толстые металлические двери возвышались перед ним, и Брейберн на всякий случай огляделся по сторонам, прежде чем отворить их и войти внутрь. Вроде, никто не мог видеть его. По крайней мере, он очень на это надеялся.       Сняв с плеча винтовку и переведя её в боевое состояние, Брейберн осенил себя солнечным знамением и толкнул входную дверь.       Внутри царил полнейший сумрак. Витражи окон были завешаны какими-то тряпками, все свечи потушены, и Брейберн мог видеть лишь несколько метров, что освещал свет с улицы.       - Тут кто-нибудь есть? – Взволнованным голосом спросил он у темноты и на всякий случай тут же добавил – Я свой.       В полной тишине и темноте вдруг чиркнула спичка, а следом за ней зажегся фитиль тусклой масляной лампы в дальнем конце зала. Неяркий свет пламени осветил осунувшееся лицо старика. Брейберн узнал его: это был Олди Грэйв, именно он обращался к жителям из динамиков. Вот только откуда у него доступ к радио? А, партизаны, точно…       Чувствуя, как сильно у него колотится сердце, Брейберн сделал несколько шагов в сторону старика, однако в нерешительности остановился, заметив у того на лице застывшую скорбь и печаль.       - Что случилось, дед?       - Прости меня, сынок. Они заставили меня… Прости…       Прежде, чем Брейберн успел хоть что-либо понять, сзади него раздались несколько шагов, и в следующую секунду в затылок что-то ударило. Копыта враз стали ватными, а все вокруг заполнил какой-то густой туман, назойливо застилающий взгляд. Подкосившись, Брейберн упал на мраморный пол и еще несколько секунд видел лишь холодные и серые плиты, пока сознание окончательно не покинуло его.       Темнота вокруг почему-то напоминала Брейберну мутную воду. Сознание тягуче, медленно, словно увязая в болотной трясине, бродило в этой темноте бесцельно и бессмысленно. Вокруг отчего-то пахло мочой и затхлой сыростью. Невообразимо скучно было здесь скитаться, в этой глухой и давящей тишине. Брейберн потерял счет времени. Он не знал, сколько времени уже провел в этом странном состоянии, и уж точно не мог предположить, сколько ему еще предстоит так провести.       Впрочем, всё очень быстро кончилось. Поток ледяной воды, выплеснутой из какого-то ведра, заставил Брейберна тут же вернуться в чувство. Разлепив глаза, он ошалелым взором огляделся по сторонам.       Прямо над ним возвышался солдат со столь ненавистной Брейберну оранжевой нашивкой войск Маритании. Чуть дальше лицом к стене стояли двое земных пони, один пегас и один единорог. У всех копыта были связаны веревкой так, чтобы они могли делать лишь короткие шажки, но бежать так бы не получилось и при всем желании. У пегаса, помимо всего прочего, были еще и связаны крылья.       Сам Брейберн находился в каком-то полуподвальном помещении с заплесневевшими и мокрыми кирпичными стенами и обычным земляным полом с раскиданной по нему соломой. Запах мочи, который Брейберн чувствовал даже сквозь сон, исходил из дырки в полу, расположенной в дальнем углу камеры. А что это была именно тюремная камера, Брейберн уже не сомневался.       - Steh auf! Steh auf, sage ich Ihnen!       Солдат махал стволом винтовки вверх-вниз, явно призывая встать. Еще не до конца понимая, что же происходит, Брейберн послушно поднялся и уставился на солдата в ожидании последующих распоряжений.       - Gesicht zur Wand!       Он дернул винтовкой в сторону стены и грозно нахмурил брови. Не смея ослушаться, Брейберн встал к стене, туда, где стояли четверо других связанных веревкой пленных. Бросив украдкой взгляд на дверь, Брейберн увидел еще двух солдат с винтовками в копытах. Дело плохо.       Подошедший солдат связал Брейберну копыта грубой толстой веревкой и, отойдя на несколько метров, скомандовал всем:       - Идти! Nach links! Левый! Идти! Schritt halten!       Понурив головы, заключенные маленькими шажками послушно двинулись к выходу. Миновав небольшую лестницу, они вскоре увидели яркие солнечные лучи. Винтовка солдата недвусмысленно подпихивала Брейберна, шедшего последним, в спину, и тот временами оступался и падал. Тогда его немедленно били прикладом по лицу или по спине и грубым рывком вновь поднимали на ноги.       Выйдя на улицу, Брейберн наконец понял, что их вели из здания местной тюрьмы, и теперь они оказались неподалеку от городской ратуши и центральной площади. На ней, к слову, уже был наспех сколочен из досок деревянный помост и возвышавшиеся на нем пять виселиц.       Наконец поняв до конца весь ужас происходящего, Брейберн резко метнулся в сторону, однако тут же упал из-за стягивавших копыта веревок. Раздался выстрел, и в землю прямо перед ним впилась пуля, взметнув в воздух клубок пыли. Если бы он не потерял равновесие и не упал, эта пуля непременно пробила бы ему череп. Тут же подбежавший солдат из конвоя замахнулся винтовкой и ударил прикладом Брейберна по голове. Очень больно.       И вновь его грубо подняли на ноги и пихнули дальше, снова приставив к спине дуло винтовки. В отчаянии Брейберн прикусил нижнюю губу и опустил взгляд себе под копыта, избегая зрительного контакта с проходящими мимо жителями Эппллузы.       А зрителей этого действа уже собралось достаточно. В былые дни центральная площадь всегда была заполнена всяческими лавками и торговцами, но с приходом маританцев здесь стало не в пример тише. Однако сейчас здесь было на удивление много народу, будто здесь вот-вот должно было произойти что-то важное. И Брейберн уже знал что…       Тем временем, конвой уже дошел до самого помоста, по-прежнему подгоняя пленных тычками винтовок. Ноги Брейберна сделались ватными, а в голове уже не было никаких иных мыслей, кроме как о приближающейся смерти. О побеге он не мог и подумать. Конечно, бояться было нечего: самое страшное, что его ждало – смерть от настигнувшей его пули, а это вряд ли хуже, чем быть повешенным на глазах целой толпы, среди которых были и его друзья, и родственники, и просто знакомые. Но страх приближающейся смерти парализовал Брейберна так, что он не мог сделать ничего, кроме как ошалело бегать глазами по площади и судорожно нашептывать молитву.       Их расставили по местам, и палач – солдат, лицо которого скрывала какая-то ужасающая маска, плотно обтягивающая голову, с двумя круглыми стеклами для обзора и с каким-то нелепым хоботом – начал по очереди надевать пленным петли на шеи. Брейберн боялся даже пошевелиться, поэтому палачу не составило никакого труда перекинуть веревку ему через шею и слегка затянуть, проверяя узел.       Когда все приготовления были окончены, вперед на помост вышел какой-то единорог, уже изрядно в возрасте, с начавшей седеть ухоженной гривой. Одет он был в военную форму, но отличную от простых солдат. Очевидно, офицер или, может даже, лейтенант. Оглядев торжествующим взглядом площадь, на которой уже собралось достаточно много народу, он с усмешкой громогласно произнес:       - Подходи, Equestrisch, не бойся! – В его голосе сквозил очень сильный акцент, будто эквестрийский язык он начал изучать совсем недавно и в явной спешке, - Меня зовут Отто Крайзниц, я назначен ваш Kommandant. Моя работа – следить, что всё в этот городе спокойно. Как вы знать, сейчас идет жестокая война между Эквестрия и Маритания. Вы думаете, что мы безжалостный оккупанты, но я хотеть, чтобы вы знать, что мы – ваш друг. Вы должны знать, что мы не хотейт этот война. Ваши земли нам не нужны, а ваш народ всегда быть другом нам. Но ваша подлая принцесс сама развязайт эта война. Мы не хотеть сражаться с братским народом, но из-за глупой амбиций ваш принцессы, невинные пони умирайт с обе стороны. Я уверен, что вы тоже хотеть скорей закончить эта война, а поэтому я прошу вас быть лояльным оккупационному режим, и тогда мы обещать вам защита и справедливость. Мой солдаты никогда не обидеть вас без причины. И я очень хотеть надеяться, что мы можем рассчитывайт на поддержку с ваша сторона.       Он многозначительно замолчал и специально выдержал паузу, прежде чем продолжить.       - Но эти пони, - он махнул копытом в сторону Брейберна и других пленных, - не хотеть жить мирно. Они не хотеть благополучия для своя семья и не хотеть жить на равных с другими. Они – те, кто хотят разрушить едва сложившееся взаимопонимание между Equestrisch и Маританский народ. Они неправы. Они не хотеть жить по правилам и не признавать наш режим. Они обвиняются в сочувствии партизанам и за это по закону военный время приговариваются к смерть через повешенье. И отныне так будет с каждый, кто не захотейт жить в мире и согласии. Я обращаюсь к жителям Applelouse с предложением о дружбе и сотрудничества. Мы готовы жить в согласии с Equestrisch, но только если наши режим будет соблюден. Все, кто не согласен с оккупационный режим а так же все сочувствующие партизанам будут немедленно казнены. Я надеюсь, мы понять друг друга, Equestrisch.       Улыбнувшись какой-то мерзкой и неприятной улыбкой, он сделал несколько шагов в сторону, чтобы всей площади были хорошо видны пятеро стоящих с петлей на шее пленных. Коротко кивнув палачу в страшной резиновой маске, он с плохо скрываемым надменным выражением взглянул на пленных. Палач ухватился двумя передними копытами за рычаг и дернул его.       Потеряв опору под ногами, Брейберн повис над пропастью. Вмиг сжавшаяся петля стальными тисками обхватила горло, сдавливая почти до хруста костей. Брейберн начал задыхаться. Он начал хаотично биться копытами в разные стороны, судорожно пытаясь хоть как-то найти опору, но всё тщетно. Силы покидали его с каждой секундой. Он ощутил, как его глаза налились кровью, а всё лицо покраснело.       Уже на пороге смерти он бросил последний взгляд на толпу, молча наблюдающую всю эту сцену. Увидел сестру, увидел дядю, увидел Элли – девушку, которой давно хотел признаться в любви, но всё боялся. Глупец… Боялся признаться в любви, но не побоялся пойти в партизаны и умереть за родину…       Хотя нет. Сейчас, когда последние остатки жизни спешно уходили из него он вдруг остро и ясно осознал, насколько сильно хочет жить.       И насколько страшно умирать…