Поэтому лишь ты, ещё раз ты и так ещё раз двадцать

«В этой пустыне, танцуя, падает снег, И я не знаю, откуда он взялся».

Пепел, взвиваясь к небу, тает… В этой залитой кровью, выжженной долине не видно солнца. И Он бесцельно бредёт, глотая пропитанный пеплом воздух. Пытаясь вспомнить, ночь сейчас или день… «Мои люди спят вечным сном. Суховей заметает их песком, как багровым покрывалом. Повсюду переломанные знамёна, грязные обветренные трупы. Я слышу, как мертвецы шепчут моё имя. А их лошади коченеют на земле… Искажённые морды смотрят на меня и… скалятся. Они зовут меня…» Мужчина бездумно пялится на обагрённую кровью ладонь и вновь упрямо притискивает ту к рваной ране в боку. Не признаваясь, ни себе, ни богам, что он без пяти минут труп. К горлу подступает горький ком. Идти становится всё сложнее. Ноги подгибаются. И лишь усилиями воли молодой мужчина заставляет себя сделать шаг. Затем снова: ещё и ещё… Главное — идти. Стоит остановиться, и тебя настигнет смерть. Воины, ужаленные стрелой, валятся из седел, хрипя в предсмертных конвульсиях. Они больше не поднимутся. Их кони, с перерезанными сухожилиями, исходя пеной и неистовым ржаньем, умирают следом — бессмысленной даже для скота смертью. Мешаясь с обрубками копий и окровавленными мечами, все они — только месиво протухающего мяса и напрасных надежд. Тысячи отборных воинов ушли сражаться за честь своего повелителя, чтобы никогда не вернуться. И вся чудовищность заключалась в том, что об этом никто не вспомнит. Трупы останутся тут. И даже после смерти доблестные сердца послужат кормом для грязных трупожоров. «Апофеоз войны, будь он проклят!» — восклицает он, заходясь смехом, переходящим на хрип. И следом, сдавленно шипит, хватается за бок и сгибается пополам. Волнами накатывает слабость. Она валит с ног, приглашая закрыть глаза, заснуть… «Вот так я и умру…» — пронеслась в голове последняя мысль. Но, прежде чем перед глазами поплыло, он заметил, как с неба посыпался снег… И мрак запечатал взгляд. Изнеможенное тело рухнуло на песок, напитывая ненасытную землю кровавой влагой.

«Есть край внизу, где скорбь — от темноты, А не от мук, и в сумраках бездонных Не возгласы, а вздохи разлиты».

Он очнулся от удара: его, как подыхающую вшивую животинку, швырнули на грязную кушетку и пнули под рёбра. Гриммджоу болезненно охнул, хватаясь за кровоточащую рану. Его искажённое болью и ненавистью лицо встретилось с ухмыляющимися физиономиями двух нависших над ним амбалов-стражников. В блеклом свете свечей их щербатые рожи казались ещё уродливее. — Проснись и пой! — усмехаясь, прогнусавил один из них и, ухватив за длинную косу, вздёрнул раненного на ноги. И Гримм пообещал себе, что эта мразь сдохнет первой. Другой же, потешаясь, врезал кулаком в солнечное сплетение. Воин замычал, глотая кровь, но смолчал. Ублюдки переглянулись с садистскими ухмылками. Следующий удар пришёлся в раненный бок. Гриммджоу зажмурился и сдавленно простонал. — Ты, смотри, какой красавчик, — хмыкнул первый, с игривой лёгкостью встряхивая стокилограммового пленника. — Ещё и сознание не потерял, — оскалился другой. В его засаленных пальцах лежал дорогой нож, из обмундирования Джаггерджака. По-свойски повесив себе на пояс ценный трофей, выродок довольно хрюкнул. — Что-то бледный ты больно, командир, а? — рванув за косу, расплывающийся силуэт заставил Гримма сесть на колени и выпрямить спину. — Давай мы тебя разукрасим, что ли? — А то не пристало перед котайсон* — и в таком виде. Бле-едным. Потом — издевательское похрустывание чьих-то костяшек, тычки в бока, спину, глумливые издёвки. С ним обращались как с поверженным, но всё ещё дышащим львом — каждому хотелось отвесить пинок, но жить хотелось больше. После, звуки стали доноситься слабо, как через вату. Взгляд Джаггерджака подернулся тьмой, и сознание провалилось во мрак.

***

Мучительная жажда заставила его проснуться. Казалось, рот зашили, а горло слиплось. Где-то теплился слабый источник света. Воин попытался открыть глаза, но опухшие и перемазанные запекшейся кровью веки едва шевелились. Постарался приподняться — измученное тело не подчинялось. Гримму только и оставалось, что злобно выругаться про себя, невесело признавая, что сейчас он — не более чем живой труп. Вдруг, лба коснулось что-то мокрое и прохладное. От неожиданности мужчина вздрогнул и отпрянул, от чего пожалел сто раз, потому что рана в очередной раз открылась. — Господин, у вас жар. Вам необходим компресс, — пролепетал над ухом нежный девичий голосок, сопровождаемый приземлением компресса на лоб Гриммджоу. Мужчина упрямо замотал головой. — Господин… этот отвар… Вам нужно его принять! — тонкие пальчики прошлись по спутанным волосам и задержались на темени. — Позвольте вас приподнять, чтобы было удобнее пить, — чуть ли не умоляюще пролепетала девица. Хорошо, что он не видел её глаз. Гриммджоу ненавидел умоляющие женские взгляды. Однако, мыслишка, вроде: «интересно, она хорошенькая?», — все же пронеслась в его больной голове. — Господин? Но тут, вместо того, чтобы послушно отдаться в руки девушки, Джаггерджак приподнялся на локтях. Это стоило неимоверных усилий с переломанными рёбрами и множественными ушибами, но показать слабость перед женщиной он не мог. С тихим стоном голубоволосый всё же разодрал глаза, чтобы, как минимум, убедиться, что преподносимое ему пойло не дымится и не исходит ядовито-зелёными пузырями.  — Ты собираешься лечить меня? — прохрипел раненный. – Да, господин. Мне был отдан такой приказ, — тихо ответила девушка, отводя взгляд от сурового лица воина. — Кем? — Не могу сказать, — прозвучал в ответ лепет. Он схватил её за запястье и рванул на себя. Серые испуганные глаза поравнялись с льдистыми голубыми. Проклятье… Тусклая комната плыла и качалась. Пламя свечи дрожало на сквозняке. Казалось, что даже лицо девушки претерпевало странную метаморфозу, становясь то обеспокоенным, то умоляющим, едва ли не плачущим. А теперь девушка смотрела с опаской. — Имя? — Не могу сказать! — Твоё, дура. — О…Орихиме. — Принцесса, значит. Гримм оттолкнул дрожащую руку девчонки и тяжело свалился на кровать. — Ну, вливай своё зелье, Орихиме. Если и подыхать, то от рук хорошенькой девушки. Медик машинально кивнула. Так и не поменяв положения, она сидела, склонившись к лицу раненного и заботливо, даже очень, удерживала пиалу с питьем у его бледных, обветренных губ. Отвар обжёг внутренности. Спустя несколько минут тело скрутило болью. Джаггерджака вывернуло на кровати. Казалось, будто воздух обратился в свинец и заполнил лёгкие, как тяжело стало дышать. Из горла рвались неясные хрипы, долгую минуту Гримм задыхался. Наконец, вцепившись в одеяло до побелевших костяшек, голубоволосый в последнем усилии просипел «ведьма» и обмяк.