Surreptitious

       Полномасштабное осознание всего плана Дамблдора, исполнение которого заняло почти семнадцать лет, настигло Гарри только утром следующего дня, после обсуждения новостей с друзьями и бессонной ночи, проведённой в нескончаемых попытках понять. Чёткость и продуманность плана восхищали, а осознанные жертвы, потребовавшиеся для исполнения оного – будоражили. К тому же полное осмысление заставило Гарри пересмотреть своё отношение к Дамблдору. Нет, он всё так же уважал своего Учителя, но теперь понимал, что и Дамблдор не был святым.        Ещё одним человеком, отношение к которому Гарри пересмотрел целиком и полностью, уже с новой точки зрения, был профессор Снейп. Только теперь он ясно видел, что максимальное зло, какое он встречал со стороны Снейпа в годы учебы в Хогвартсе – это лишь придирки, снятые с Гриффиндора баллы и отсидки после уроков. Это не шло ни в какое сравнение с тем, что Снейп делал во благо Гарри, Ордена и во имя победы над Волан-де-Мортом.        Теперь Гарри, как и все остальные, понимал, что во время руководства школой Снейп защищал учеников, но весьма осторожно, завуалированно, как мог, не встречая одобрения ни со стороны своих заместителей Кэрроу, ни со стороны преподавательского состава. Не допускал в школу маглорожденных волшебников, поскольку так они бы находились в постоянной смертельной опасности. Возродил правило регистрации всех организаций, чтобы пресечь возможности для образования подпольных ученических шаек. Позаботился о некоторых учителях, продолжил дело Дамблдора и помогал Гарри в пути к победе над окончательной победой над Волан-де-Мортом. И всё это не смотря на неприкрытое сопротивление и попытки бунта. Как догадывался Гарри – а догадывался он правильно – Снейпа поддерживала только Миллисент, которая всё знала, но к своему сожалению более действенной помощи отцу оказать не могла. Все эти размышления приводили Гарри к одному выводу: Снейп определённо один из храбрейших людей, которых он знает. У кого бы ещё хватило смелости, ума и таланта так нагло лгать Волан-де-Морту на протяжении многих лет?        Что же до Миллисент, Гарри теперь не был уверен. Нет, он по-прежнему считал её своим другом, возможно, лучшим другом – после пережитых-то приключений и путешествия на ту сторону, но не был уверен, взаимно ли это отношение, учитывая, что к памяти о матери Гарри она тёплых чувств не испытывает. Да и сама личность Миллисент вызывала крайне много вопросов. Факт того, что Снейп – её отец, в голове упрямо не укладывался: ну не было в Миллисент ничего, что хотя бы отдалённо напоминало Снейпа. На ней не было того самого «отпечатка личности» профессора, а внешне она была явно похожа на свою мать. Отсюда исходил ещё один вопрос: мама Миллисент, очевидно, происходила из небедной семьи чистокровных волшебников, сама была красивой и статной девушкой. Что же могло толкнуть её в объятья Снейпа – парня из неблагополучной семьи, Пожирателя смерти, имевшего далеко не красивую наружность?        Было великое множество «а ещё», касавшихся Миллисент, которое Гарри очень хотел бы обсудить с друзьями, а не просто молча рассуждать, но вчера Гермиона так накинулась на них с Роном за бестактность, что тема отныне считалась закрытой для обсуждения.

***

       Миллисент не явилась на ужин, и ночевала тоже не в Хогвартсе, так что Гарри с утра, только установив факт отсутствия подруги в пределах досягаемости, отправился в совятню и отправил ей записку. Уж очень ему нужно было поговорить с ней. Миллисент ответила быстро, ещё до полудня, сообщив, что на данный момент находится в своей магловской школе и вернётся в Хогвартс к обеду.        На обед Миллисент всё же немного опоздала, появившись только к середине. В Большом зале было совсем немного народу – половина профессоров да Гарри с Гермионой, сиротливо сидящие за Гриффиндорским столом. Рон вместе с семьёй отправился домой ещё вечером.        Поприветствовав всех, Миллисент проскользнула за стол к друзьям, уже заканчивавшим трапезу. Есть девушке не хотелось, так что она взяла только стакан с тыквенным соком.        - Как это было мило с твоей стороны – послать мне сову с запиской, - усмехаясь, сказала Миллисент Гарри. – Сижу я себе спокойно на Истории мира, читаю параграф про Сталинские репрессии тридцатых годов, как вдруг в кабинет влетает сипуха, садится ко мне на парту и протягивает лапу с запиской.        - И? – в один голос заинтересованно поинтересовались Гарри с Гермионой.        - Как будто вы меня не знаете: с абсолютно невозмутимым видом написала ответ, привязала его к лапе сипухи и выпустила её в окно. Мои одноклассники ещё никогда на меня так не таращились – я думала, они меня прямо на выходе из класса инквизируют. Ну а лицо учителя просто надо было видеть.        Когда Миллисент закончила повествование, они втроём уже выходили из Большого зала и как-то автоматически направились в башню Гриффиндора. За эти дни завалы немного разгребли, что значительно упрощало ходьбу, но стены замка до сих пор были полуразрушены, и зрелищем это было жутковатым.        - Прости за вчерашнее, - тихо сказал Гарри, собрав всю смелость в кулак.        Миллисент посмотрела на него чуть недоуменно, будто бы не сразу поняла, о чём он говорил, но потом снова обратила взгляд к ступенькам под ногами:        - Всё в порядке, просто… - девушка невесело усмехнулась. – Вы вчера столько всего могли обо мне узнать, а полезли в то, что заставляет меня жалеть даже о факте своего существования. – Прозвучало это достаточно жалобно, отчего Гермиона и Гарри непроизвольно поёжились, и Миллисент заметила это, посему добавила уже более позитивно: - Но мне нравится думать, что вы делали это не специально.        - Нет, конечно, мы, - запинаясь, начал Гарри, но был прерван Гермионой:        - Я в библиотеку пойду, - сказала она неожиданно живо. – Давно не была.        - Если бы я не знала тебя, то посоветовала бы найти менее нелепую причину оставить нас с Гарри наедине.        В ответ на саркастичный выпад подруги Гермиона лишь цокнула и устремилась к следующей лестнице наверх, оставляя друзей на широкой площадке между вторым и третьим этажом. Гарри и Миллисент по молчаливому сговору прошли к среднему окну, единственному уцелевшему в битве, и уселись на разные концы длинного подоконника, опираясь спинами об стены.        - Так тебя с самого начала тренировали для борьбы с Волан-де-Мортом? – поинтересовался Поттер, так и не придумавший более стоящее начало разговора. – То есть, Дамблдор, зная, что мне нужно умереть, делал ставку на тебя, а не на кого-то другого?        - Да, и я была естественной преемницей твоего дела по борьбе с Волан-де-Мортом, на случай, если ты вдруг умрёшь, - спокойно поведала Миллисент. – Хотя почему «вдруг»? С твоей неумолимой тягой к приключениям, странно, что ты до сих пор жив. – Оба улыбнулись. – И, по сути, я готова была подстраховать тебя в любой момент на любом участке пути.        - Но ты спасла мне жизнь, а ведь могла бы и не делать этого – позволить мне дать Волан-де-Морту себя убить, - рассуждал Гарри, - а потом выйти с ним один на один и удостоиться всей славы и почестей.        - Я что, дурная так подставляться? – со смешком спросила Миллисент. – Бой один на один с Волан-де-Мортом – определённо не предел моих мечтаний, пусть я и готова.        - Вот сейчас ты оправдала свою принадлежность к Слизерину, - Гарри улыбнулся.        - Не случайно я там, не случайно. К тому же, ты – мой друг, и в живом состоянии нравишься мне куда больше, чем в безжизненном.        - Так мы всё ещё друзья?        - Ну да, если я ничего не пропустила.        - Просто ты вчера…ну…упоминала мою маму... Знаешь, я начал думать, что у тебя получилось меня убить, потому что ты тогда смотрела мне в глаза, а они у меня от мамы, и…        Миллисент рассмеялась в голос:        - Мерлин, какие сложные схемы. Нет, чтобы убить тебя, мне пришлось вспомнить всё плохое и ненавистное, хоть, признаюсь, и имя твоей мамы в этом списке тоже было. Прости, но я действительно почти ненавижу её, потому что она и папа… Она задаром получила то, за что я борюсь всю сознательную жизнь. Понимаю, тут скорее проблема в моем отце, но…я просто не могу это принять.        - Что ж, - протянул Гарри; ему было неприятно слышать подобное, но и Миллисент надо было понять, - я семь лет ненавидел твоего отца, поскольку упорно не замечал того, насколько сильно расходятся его слова и действия. Думаю, мы квиты.        - Здорово, потому что я бы не хотела терять друга из-за того, что уже нельзя исправить и вообще от нас никогда не зависело, - вдумчиво проговорила Миллисент. – По-моему, было бы очень здорово, если бы мы никогда не повторили ошибок наших родителей.        Они улыбнулись друг другу в знак того, что их близкая дружба ещё имеет место быть.        - Мне определённо понадобится много времени на то, чтобы свыкнуться с фактом того, что Снейп – твой отец, - Гарри усмехнулся и покачал головой, отвлечённо глядя в окно. Хагрид возился с Клыком у своей хижины. – У вас с ним не очень хорошие отношения, да? – спросил он, поздно вспомнив о том, что снова лезет дальше дозволенного.        - Вчера я перегнула палку на волне себяжаления, - теперь Миллисент тоже смотрела в окно, усмехаясь, но её взгляд скользил по линии верхушек деревьев Запретного леса. – У нас с отцом никогда не было особо тёплых или близких отношений, но мы ладим.        Гарри посмотрел на Миллисент. Она определённо была последним человеком, которого можно было заподозрить в столь близком родстве со Снейпом. Такая красивая, приятная в дружеском общении и неумолимо тянущаяся к свету, она была противоположностью своего отца и абсолютно точно походила на свою маму. И всё же, как могли сойтись Снейп и мама Миллисент?        - Ты слишком громко думаешь, - нарушила его размышления Миллисент. Тон её был веселым, не похоже, чтобы она злилась, пролегилиментировав его мысли. – Я не знаю, правда. Папа никогда не рассказывал, а я никогда не спрашивала.        «Потому что не хочу знать», - добавила про себя девушка. Она посмотрела в глаза друга:        - Но мне очень приятно, что ты считаешь меня красивой.        Гарри смутился, но очень быстро подобрал ответ:        - Возможно, я удивлю тебя, но очень многие парни находят тебя красивой. Вон, даже Малфой к тебе неровно дышит.        - Тоже мне, стандартизированный показатель привлекательности, - рассмеялась Миллисент.        - И снова о том, что я слишком громко думаю, - свернул с темы Гарри. – Может, ты всё-таки научишь меня окклюменции? Уроки С… твоего отца больше вреда, чем пользы принесли.        - Сейчас я снова переверну твой мир вверх тормашками, - чуть посмеиваясь, начала Миллисент, - но изначально, по плану Дамблдора, мой отец сознательно открывал твоё сознание для Волан-де-Морта, чтобы он, побывав там, испытал не самые приятные ощущения и больше никогда туда не совался. План сработал, как понимаешь.        Гарри ошарашенно таращился на подругу какое-то время, осмысливая услышанное и осознавая, что план Дамблдора был намного изящнее и детальнее, чем он думал. И Снейп, оказывается, и тут был ни в чём не виноват.        - Если хочешь, я могу научить тебя окклюменции, - предложила Миллисент.        - Это было бы очень мило с твоей стороны, - проговорил Гарри в ответ.        Миллисент решительно поднялась на ноги и отряхнула джинсы от налёта пыли с подоконника.        - Пойду поговорю с отцом, - решила она.        - Я буду в гостиной, - ответил Гарри, тоже поднимаясь с насиженного места.

***

       На этом их пути разошлись, и Миллисент вернулась вниз, а потом направилась в слизеринские подземелья, рассчитывая застать отца в его же кабинете. Надежды девушки оправдались – он был у себя и, видимо, проводил ревизию.        - Привет, пап, - сказала Миллисент, прикрывая за собой дверь и ступая в тускло освещённое пространство кабинета.        - Здравствуй, - отозвался Снейп, мельком взглянув на дочь и тут же вернувшись к смахиванию пыли со склянок с готовыми зельями.        Миллисент взяла свободную тряпочку, подставку с пыльными колбами, потом прошла к одному из кресел и уселась в него, принимаясь вытирать пыль с лабораторного стекла. Пыли было больше обычного, что являлось явным признаком того, что её отцу в последнее время было не до варки зелий.        - Я уже говорила тебе раньше, - начала Миллисент после продолжительного молчания, не отрываясь от протираемой колбы и поглядывая на отца, - но мне определённо стоит говорить это чаще: я очень горжусь тобой, папа.        Снейп обернулся, чтобы смерить дочь ещё одним взглядом, на этот раз чуть более долгим и задумчивым. Чего греха таить, слышать подобное было приятно. Отвлёкшись от пыли, мужчина развернулся всем корпусом, так же задумчиво оглядывая сидевшую напротив Миллисент.        - Что ж, я тоже тобой горжусь и не жалею, что признал тебя своей дочерью, - проговорил Северус с расстановками. Эти слова давались ему с трудом, но он знал, что Миллисент важно услышать нечто подобное.        Реакция дочери удивила его на какие-то доли секунды: она рывком поднялась с кресла, одной рукой крепко сжав протёртую колбу, а другой выудив из кармана палочку и направив её на него.        - Кто вы такой и что сделали с профессором Снейпом? – требовательно поинтересовалась Миллисент, и за её тоном сложно было увидеть шутливость и отменное актёрское мастерство.        - Маленький акромантул бежит поливать маргаритки, - сквозь зубы процедил Снейп, закатывая глаза.        Больше этого пароля, придуманного Миллисент, его бесила только её привычка использовать волшебную палочку вместо заколки для волос. Эта самая привычка бесила его настолько, что он неоднократно метал в дочь заклинания без предупреждения, но раз за разом Миллисент отражала их, доказывая, что ей даже удобнее, когда палочка в её волосах, в зоне мгновенной досягаемости.        Миллисент покладисто вернулась на своё место, по-прежнему недоверительно глядя на отца. Снейп понимал удивление дочери: всё, чего он раньше её удостаивал – это сухие оценки действиям или достижениям.        - Мне за последние сутки столько раз рассказали, какая ты у меня замечательная, что я даже задумался, - спокойно пояснил он причину своих слов. – Скоро у меня закончатся остроумные ответы, дающие понять, что к лучшему в тебе я имею очень мало отношения. Пока что таких ответов всего двадцать семь.        - Двадцать семь? – Миллисент улыбнулась. – Многие же стремятся донести тебе мысль о том, что я очень даже неплохой ребенок.        - И эти попытки идут вкупе с неловкими извинениями за всё былое и благодарностью за всю проделанную мной работу, - сварливо дополнил Северус, снова обращаясь к склянкам. – Ненавижу их всех.        - То, что ты мне сказал – это определённо самое лучшее, что я слышала, - заметила Миллисент, снова взявшись за тряпку и очередную колбу.        - Либо у тебя слишком заниженные требования, либо мне стоит проявить жалость, - хмыкнул мужчина, не оборачиваясь.        - Свыкнись, наконец, с фактом того, что твоё мнение значит для меня чуть больше, чем мнение всех остальных людей, - в голосе девушки звучало едва заметное раздражение.        Северус ничего не ответил.        Он знал о существовании дочери с самого начала, но впервые увидел её, когда той было уже четыре года. Миллисент выдалась абсолютной копией своей матери и типичным порождением семейства. Симпатичная, холёная, тянущаяся к свету, она была абсолютно на него не похожа, да ещё и жутко раздражала своей детской жизнерадостностью – в то время Снейп полуосознанно существовал после смерти Лили и пребывал в депрессии, которая впоследствии затянулась на многие годы. Тогда он жалел, что Макгонагалл и Дамблдору стало известно о его отцовстве, и ему не было дела до того, что станется с Миллисент, если и она будет включена в Большую игру. Или если не будет. Ему было абсолютно всё равно. Обучить – да, пожалуйста, при наличии таланта, но ничего более.        Но стоило Миллисент чуть подрасти, как Северус заметил, что две крайне важные черты она переняла у него. Первая – магические способности, проявившиеся в достаточно раннем возрасте и с заметной силой, что было явным показателем того, что что-то путное в плане волшебства из этого ребёнка вырасти может. Мать Миллисент была волшебницей даже хуже, чем посредственной. Вторая – ум. Живой ум, склонный к аналитике и способный быстро перерабатывать огромное количество информации. Ум холодный и расчётливый, позволяющий легко отметать эмоциональную составляющую, когда это было нужно для дела. Мать Миллисент была пустышкой.        Со временем Миллисент становилась всё более и более интересным собеседником, и Северус начал привыкать к ней, уже относясь к дочери с меньшей долей равнодушия. Ещё он заметил, что стоило ему относиться к ней чуть теплее, чем нейтрально, как она возвращала эту теплоту с ощутимым усилением. Ему это вроде бы не понравилось, и всякий раз он осаждал Миллисент, относился к ней холодно, чтобы она не привязалась к нему всерьез. Но дочь этого будто и не замечала, и всё равно относилась к нему тепло. Северус этого определенно не понимал, а мысль о том, что Миллисент может любить его как отца, его даже не посещала. По его мнению, он никогда и не давал ей повода себя любить. А любви поводы и не нужны – она либо есть, либо её нет. Миллисент любила своего отца за простой факт его существования, и, как Дамблдор когда-то, только неосознанно и из побуждений куда более эгоистичных, объявила войну попыткам отца скрыть от всех свои положительные стороны и, главное, способность любить.        Северус считал, что его попытки научить Миллисент дистанцировать людей не достигли успеха, поскольку общались они почти всегда наедине, и он не видел дочь в общении со сверстниками. Только когда она приехала на учебу в Хогвартс, он понял, что его увещевания не прошли даром. Миллисент держала слишком большую дистанцию между собой и остальными людьми даже в сравнении со слизеринцами, а ведь у них было не принято лезть друг к другу в душу. У неё не было друзей. Она сознательно от них отказывалась, и это стало для неё привычным – быть одной. Впрочем, это было даже на руку, поскольку, учитывая отведённую Миллисент роль, стоило уберечь её от излишнего любопытства общественности.        После семнадцати с половиной лет Северус всё ещё не знал, как относится к Миллисент, и в этом заключалась главная проблема их отношений. Хотя за этот год он сам очень сильно привязался к ней, потому что она была единственным человеком, для которого не нужно было бесконечно играть отменно отрепетированную роль правой руки Тёмного лорда и тирана всея Хогвартс. Так было легче: Миллисент защищала его разум и душу.        - Боюсь, в этом году снова придётся оставить тебя без каникул в Коукворте, - заговорил Снейп после продолжительного молчания, когда пыль на всех склянках и колбах закончилась.        - Думаю, я смогу это пережить, - усмехнулась Миллисент, вспоминая крайне депрессивный городок, в котором жил её отец. Она сидела в кресле, теперь подтянув колени к груди. – Остаёшься на добровольно-принудительные работы по восстановлению замка?        - Да. А со следующего года буду совмещать преподавание Защиты и Зельеваренья. Всегда мечтал, - фыркнул Снейп, - два предмета разом…        - Сразу два? – девушка удивилась, но не сильно, скорее, для приличия. – Признаться, я боялась, что тебе вообще не позволят остаться в школе.        - При полном отсутствии личных перспектив, это – действительно неплохой исход, поскольку, как выяснилось, я умею только преподавать и шпионить. – Немного подумав, он добавил: - А ещё очень радует отсутствие необходимости бить своих для успокоения других своих. В кои-то веки.        Северус снова развернулся к дочери, ставая напротив неё и видя её открытую улыбку. Нет, он определённо не жалел о факте её существования.        - Ты собираешься завершать магическое образование? – спросил Снейп, думая, хочет ли знать ответ.        - Я ещё не думала об этом, - честно призналась Миллисент, не решившись комментировать и рассуждать вслух. Она поднялась с кресла. – Мне надо поговорить с профессором Макгонагалл.        Миллисент прошла к отцу; они не сводили взглядов друг с друга.        - Я люблю тебя, папа, - едва слышно, но уверенно сказала девушка, обнимая отца.        Снейп не ответил ни на объятие, ни на неожиданное признание, но Миллисент, кажется, не сильно переживала по этому поводу. Отстранившись, она попрощалась и хотела уже уходить, как Северус окликнул её на пороге:        - Ты по-прежнему не хочешь внести ясность во всё произошедшее тогда в кабинете Трансфигурации? – поинтересовался он размеренно.        - Я бы сказала, что не произошло ничего, требующего дополнительного комментирования. Правда, пап.        Миллисент взглянула на отца, чтобы увидеть недоверие её словам, оправданное недоверие, но, по определённым обстоятельствам, были детали и нюансы во всём ею учинённом, в которые она не была готова посвятить даже отца.        - Кстати, никто не возникал по поводу того, что уж очень многое мы вчера оставили за кадром? Бо́льшую часть, по сути.        - Даже если у кого-то и возникли вопросы и требования продолжения хлеба и зрелищ, меня это минуло.

***

       Миллисент добралась до башни Гриффиндора ещё через час с лишним, который провела с профессором Макгонагалл в её директорском кабинете. Они хорошо поговорили, как в былые времена, и теперь на душе у девушки было так спокойно – всё вернулось на свои места и стало даже лучше, чем было раньше. Ироничным Миллисент находила тот факт, что отношения с Макгонагалл у неё были куда более тёплые, чем с родной бабушкой.        Гарри и Гермиона были в гостиной, и до момента, когда Миллисент вошла, лениво говорили о чём-то.        - Я тут подумала, - начала было Гермиона, но Миллисент её перебила с усмешкой:        - Прозвучало угрожающе.        - Так вот, - продолжила Грейнджер, - тебя обучали Дамблдор, Макгонагалл и твой отец. Учитывая, что в учебное время покидать школу они практически не могли, следовательно, был ещё кто-то, кто обучал тебя каждый день между каникулами. Как вам удавалось так нагло обходить Надзор? Или для обучающихся на дому особые правила?        - Десять баллов Гриффиндору за логическую цепочку, - съязвила Миллисент, усаживаясь в кресло. – Право слово, Гермиона, это же факты куда более скучные, чем детали моей личной жизни.        Гермиона, казалось, насупилась, но выпад подруги оставила без ответа. Гарри поочерёдно смотрел на девушек. Миллисент же сама не знала, чего вдруг накинулась на Гермиону, но традицию хоть немного дистанцировать стоило вернуть.        - Вы вернётесь на седьмой курс? – спросила Миллисент.        - Я точно вернусь, - без промедления ответила Грейнджер.        - Я постараюсь поступить на курсы мракоборцев так, - Гарри явно раздумывал по ходу говорения, - а уж если не получится, вернусь на следующий год и доучусь. А ты?        - Не знаю, - блондинка покачала головой. – Не уверена, что мне это нужно, во-первых. Да и окончание школы на носу, со следующего года я уже в университете учиться буду.        - В какой университет ты поступила? – поинтересовался Гарри, прикидывая академические достижения подруги в магловском мире.        - Кембридж, - спокойно ответила Миллисент, чем вызвала восхищённые взгляды друзей.        - Погоди, ты же вроде по возрасту только в следующем году должна оканчивать школу, - спохватилась Гермиона.        - Экстернат ещё никто не отменял, - Миллисент лениво усмехнулась.        - Мы знаем тебя почти три года, - вдумчиво протянула Гермиона, - и…мы тебя не знаем.        - Зато мне всегда есть, чем вас удивить, - губы Миллисент растянулись в усмешке.        Больше никто из троих подростков ничего не говорил – каждый был погружен в собственные размышления на отвлечённые темы.        Впервые за многие годы Миллисент чувствовала себя свободной. Использованной, невероятно уставшей, но свободной – свободной в выборе и без груза долга за плечами. Всё детство и отрочество прошло для неё в непрекращаемом изучении магических дисциплин, вклинивавшимся в её нормальную жизнь. Последние три года были подобны ходьбе по канату, когда идти, останавливаться или спрыгивать одинаково опасно. Но самым жутким для Миллисент был последний год: в то время как её обеспечили высшей защитой, её друзья, а, самое главное, отец постоянно находились в смертельной опасности. Она изнывала от собственного бессилия и чуть ли не молилась, чтобы всё закончилось хорошо. Теперь всё действительно налаживалось, весь этот кошмар закончился, и состояние было непонятным: вроде и хотелось отдохнуть от всей этой магической ерунды, но в то же время у неё был шанс провести ещё один беспечный год с друзьями и отцом – всего-то нужно в университете перевестись на заочное обучение.        Но никто не торопил её с решением, и Миллисент успокаивала себя тем, что у неё есть ещё несколько месяцев на размышления. Главное – она получила свою свободу, от которой захватывало дух и становилось легко.