Surreptitious

       Одним февральским утром компания из восьми семикурсников, как обычно, сидела за столом Слизерина и завтракала, весело переговариваясь о предстоящем учебном дне, когда пожаловала привычная совиная почта – пару десятков сов влетели через специальные оконца под крышей, наполняя пространство Большого зала шорохом крыльев и уханьем. В их серо-коричневой веренице ярко-оранжевым пятном выделялся феникс, которого Миллисент, да и её друзья признали сразу.        Найдя Миллисент за столом Слизерина, Фоукс спикировал к ней, вызывая восхищённые возгласы остальных учеников, и, подлетев достаточно близко, дождался, пока она примет у него крупную посылку, а потом устроился на худом плече девушки.        - Ого, ты больше не считаешь доставку корреспонденции и посылок выше своего достоинства? – Миллисент обижено хмыкнула, за что Фоукс несильно клюнул её за ухо.        Демонстративно обижаясь, Миллисент взялась отвязывать части посылки друг от друга – свёрток с чем-то мягким внутри, свёрток, внутри которого была какая-то коробка, и плотный конверт формата А4, за который девушка взялась в первую очередь. Она распечатала конверт, достала лежащие там бумаги и спокойно просмотрела их, попивая кофе. Дочитав значившуюся информацию, Миллисент убрала бумаги обратно в конверт и закрыла его, затем отложила в сторону.        - Фоукс, я знаю, ты не любишь Драко, но посиди-ка пока на нём, - рукой Миллисент сняла феникса со своего плеча и усадила на плечо сидящего рядом Малфоя. – Я сейчас вернусь, - и с этими словами девушка встала со скамьи и быстрым шагом отправилась прочь из Большого зала.        Фоукс, только усевшись на плече Малфоя, вцепился в него когтями покрепче и взмахнул правым крылом, отвесив парню подзатыльник. Драко только усмехнулся:        - Я тоже по тебе скучал, Фоукс, - и продолжил повторять домашнее задание по Нумерологии, прежде обменявшись непонимающими взглядами с друзьями.        Миллисент к этому времени уже выскользнула из Большого зала и прикрыла за собой дверь. В следующую секунду раздались радостные вопли и возгласы девушки, продолжавшиеся секунд пятнадцать и доносившиеся даже сквозь массивные двери. Гомон в Большом зале стих, и большинство учеников и учителей настороженно поглядывало на двери, ведущие в вестибюль.        Наконец, Миллисент вернулась обратно в Большой зал и, сияя от счастья, проскользнула обратно к своему месту за слизеринским столом.        - Что случилось? – поинтересовалась Джинни за всех.        - Меня приняли в Йель, - с улыбкой поведала Миллисент и снова взялась просматривать бумаги. Фоукс вернулся на её плечо.        - Что такое Йель? – поинтересовался Драко.        Миллисент подняла полный удивления взгляд на парня и только потом вспомнила, что волшебники не очень сведущи по части всемирно известных высших учебных заведений.        - Один из лучших университетов в мире, - ответила за подругу Гермиона. - Находится в США, в штате Коннектикут, относительно недалеко от школы Ильверморни и Салемского института ведьм.        - Поступить в этот университет среднестатистическому маглу почти так же сложно, как поступить в Хогвартс, - с восхищением добавила Миллисент. – А я сделала это! Первый курс я окончу в Кембридже, а на второй и последующий поеду учиться в Йель.        Миллисент вскрыла один из свёртков и обнаруженное заставило её тихонько взвыть от восторга: внутри лежал бережно свёрнутый свитшот цвета Йеля – ярко-синий – с надписью «YALE» белыми буквами на груди. Осмотрев свитшот, девушка тут же надела его поверх слизеринской школьной формы.        - Ну все, я в Йеле, - девушка улыбнулась и взглянула поочерёдно на всех друзей. Они, видимо, её энтузиазм разделяли не сильно, а Луна вовсю мастерила оригами из салфеток.        - И тебе действительно хочется уехать учиться так далеко? – спросила Джинни. – Это же другой континент.        - Что вообще в этом университете такого замечательного? – добавил вопрос Драко.        - За исключением очень высокого качества образования? Скажешь мне, когда у тебя будут свободные два-три часа, и я поведаю тебе вдохновенный рассказ о прелестях Йеля.        - А чем тебя Кембридж не устраивает? – поинтересовалась Гермиона, тоже прохладно отнёсшаяся к переводу Миллисент из одного университета в другой. – В нём качество образования уж точно не хуже.        - И он в Англии, - добавил Гарри. – Как же мы без тебя обойдёмся, если ты уедешь так далеко?        - Да не будьте же вы такими эгоистами, - в ровном голосе Полумны едва угадывалось возмущение, она всё так же мастерила оригами. – Миллисент заслужила свободу. – Затем девушка посмотрела на подругу и прямо спросила: - Ты счастлива?        - Да, - Миллисент улыбнулась. – Я много лет мечтала об этом.        - Тогда я очень за тебя рада, - Луна одобрительно улыбнулась в ответ и вернулась к изготовлению оригами-гиппогрифа.        - В смысле «заслужила свободу»? – Драко едва заметно нахмурился. Разве Миллисент не была свободной?        - И почему ты сразу не поступила в Йель? – присоединилась к расспросу Гермиона.        - Как вам уже известно, на меня возлагались большие надежды в борьбе с Волан-де-Мортом, и, как следствие, я должна была быть постоянно готова, постоянно находиться рядом. Школу я оканчивала экстерном, на год раньше, но Волан-де-Морт в ту пору, прошлой осенью, ещё не был уничтожен, так что мне пришлось выбирать из британских вузов, и выбор мой пал на Кембридж. А осенью этого года я подала документы на перевод в Йельский университет.        Драко слушал Миллисент и понимал, что на самом-то деле ничего о ней, её целях и желаниях не знает. Он был уверен, что не позволит никому её у него увести, отнять, но до этого утра Малфой даже не думал, что однажды Миллисент может захотеть уйти сама.        Миллисент тем временем развернула последний свёрток с картонной коробочкой внутри, и нашла ответ на свой главный вопрос: кто послал ей всё это добро с Фоуксом. Её бабушка приехала в Лондон, увидела пришедшую документацию, раздобыла где-то фирменный свитшот Йеля и отослала всё это ей, приложив коробку парижских макарун и записку о том, что заберёт её на выходные в Лондон.        Угостив друзей макарунами, Миллисент убрала документы из Йеля в сумку, туда же отправились оставшиеся макаруны и записка от бабушки. Перед уроками это стоило отнести в спальню и заодно забрать оттуда одну брошюрку по трансфигурации.        - Снова улетишь? – вполголоса спросила Миллисент у сидящего на её плече Фоукса, скармливая ему кусочек яблока.        В ответ феникс на своём птичьем языке поинтересовался, зачем ему куда-то от неё улетать.        - Ну я не знаю! Тебя полгода не было, - и Миллисент вернулась к демонстративной обиженности.        Фоукс ласково ухнул и клюнул Миллисент в висок, заверяя её, что больше никуда от неё не денется и вообще признает её своей хозяйкой.        - Свежо приданье, да только верится с трудом, - Миллисент хмыкнула, расправляя складки на новом свитшоте. – Смотри у меня, птица.        Фоукс ещё раз ухнул, приняв оскорблённый вид, но остался сидеть на плече девушки.        - Когда ты уезжаешь? – безразлично, как бы для галочки, спросил Малфой.        - В середине августа. - Миллисент поднялась со своего места с сумкой в руке и фениксом на плече. - Что ж, дорогие друзья, спасибо, что за меня порадовались, мне было очень приятно, - в голосе сквозил сарказм. – Если хотите, на выходных можем сходить в Хогсмид, в «Три метлы», я проставлюсь за поступление. Гарри, я возьму нам с тобой растворитель.        Договорив, девушка направилась к выходу.        Для Миллисент Йельский университет был ярко-синей мечтой несколько лет, с седьмого класса, когда она впервые начала задумываться о выборе альма-матер. Выбор был достаточно нетипичен для ученицы её школы, поскольку выпускники лучшей частной школы Лондона априори отправлялись в лучшие вузы Англии – Оксфорд и Кембридж. И Миллисент тоже пришлось поступать в Кембридж, поскольку с её умением трансгрессировать и при её обязательствах так далеко уезжать не следовало. И вот теперь, когда приглашение было у неё, друзья так скептично отнеслись к исполнению её заветной мечты, а это было весьма неприятно. Но зато бабушка была очень рада.        Миллисент, конечно, хотела завязать с магией и магическим миром, пожить, как обычная магла, но никого бросать намерена не была – ни отца, ни друзей, ни Тедди. В любом случае она будет приезжать на летние и зимние каникулы и вообще без проблем сможет бывать в Англии хоть каждые выходные.        Поделиться радостью с отцом Миллисент намеревалась сразу после уроков, потому как между уроками времени у неё хватало только на то, чтобы переместиться из класса в класс и мельком просмотреть домашнюю работу. Однако после урока Защиты от Темных искусств, который её отец по-прежнему вёл совместно с Зельевареньем, стало понятно, что он и так всё понял. Потому что Миллисент однажды по глупости душевной поделилась с папой своей мечтой о Йеле и расписала её во всех красках. На сегодняшнем уроке отец, словно забыв о привычных пикировках с ней, делал вид, что её тут вообще нет, и даже после уроков не оставил.

***

       Северус теперь наверняка знал, что Миллисент уедет, и догадывался о том, что уезжает она подальше от всего магического, что удерживало её почти всю жизнь. А это значит, что может и не захотеть возвращаться. И именно в такие минуты осознания он искренне сожалел о том, что однажды отказался от воспитания дочери. Он бы никогда не смог ей дать того, что у неё есть сейчас, но зато вырастил бы настоящей волшебницей, не прививал бы ей эту тягу ко всему магловскому.        А ещё он теперь время от времени задумывался, как бы всё обернулось, поступи он тогда по-другому, и такие раздумья казались ему первым признаком старости – раздумья о том, как стоило поступить в далёком прошлом, в ситуациях, о которых он сожалел.        Как бы всё было сейчас, не брось он Эмили, когда она сказала ему, что ждёт от него ребёнка? Да, она не была Лили Эванс, не была талантливой колдуньей и обладала весьма скудным умом, но зато она была честной, доброй и верной – истинной пуффендуйкой. И красивой ещё, он не мог этого не признавать. Она не бросала его до конца. Даже когда Лили прекратила с ним общение из-за его занятий Тёмной магией и намерения присоединиться к Тёмному лорду. Эмили оставалась с ним, даже когда он уже стал Пожирателем смерти. И Эмили его любила. Иных причин её привязанности – если не принимать во внимание её глупость – Северус так и не нашёл за эти годы.        В тот апрельский день почти девятнадцать лет назад Эмили очень удивила его: когда он сказал ей, что ребёнка не признает и воспитывать не будет, она не плакала, не устроила истерики, не умоляла его изменить решение. Она только сказала безразлично: «Не очень-то и хотелось», а лицо её, вероятно, впервые за восемнадцать лет жизни, приобрело холодное непроницаемое выражение – точно такое же выражение на точно таком же лице Северус теперь видел каждый день: именно это выражение лица чаще всего бывало у Миллисент. Что до Эмили в тот день, то она просто ушла в закат, не говоря ни слова больше, взмахнув копной золотых волнистых волос. Это был самый последний раз, когда он её видел.        Северуса тогда в последнюю очередь волновал его ребёнок от какой-то Эмили Эллейн: голова была забита совершенно другими вещами.        О смерти Эмили и о том, что у него родилась дочь, Северус узнал почти четыре года спустя после этих событий, и эта новость не произвела на него ровным счётом никакого впечатления, потому что любые новости меркли на фоне смерти Лили. И ещё от кого он это узнал – от Минервы, которая по невероятному стечению обстоятельств оказалась лучшей подругой Летиции Эллейн, матери Эмили, ещё со школьной поры. Тогда Минерва старательно убеждала его в том, что у него замечательная дочка, что ему стоит обратить на неё внимание, и рассказывала о том, что у неё явные таланты к магии – голыми руками совершать безупречную осмысленную трансфигурацию объектов было невозможно даже для лучших взрослых волшебников, не говоря уж о трёхлетнем ребёнке.        Когда Макгонагалл не удалось донести увещевания до сознания Северуса, она не выдержала и рассказала о маленькой волшебнице с огромным потенциалом Дамблдору, а уж он достаточно быстро придумал, как можно использовать девочку для дела – Волан-де-Морт должен был однажды воскреснуть, и к борьбе с ним нужно было быть готовыми.        Его дочери было уже четыре года, когда Северус впервые её увидел. Он до сих пор помнил, как смотрел на это златовласое, холёное, улыбающееся ему существо, оглядывающее его с интересом, и понимал, что не чувствует ничего кроме равнодушия с примесью лёгкого отвращения. Да и ещё Летиция почему-то назвала внучку каким-то…не понравившимся Северусу именем – Миллисент. Возможно, в честь тогдашнего министра магии – Миллисент Багнолд, кто знает.        Северусу приходилось время от времени навещать Миллисент с тех пор, потому что девочке уже была отведена определённая роль и начинать обучать её магии нужно было уже через несколько лет. Других причин видеться с дочерью у него в ту пору не было, как не было ещё очень много лет после.        А теперь, когда он очень сильно к ней привязался, Миллисент уже сама хотела уйти, и держать её он не имел права. Формально они даже родственниками не были: в свидетельстве о рождении Миллисент в графе «отец» стоял прочерк.

***

       После уроков Северус вернулся к себе в покои на первом этаже замка, куда попасть можно было только из подземелий и только если наверняка знаешь расположение входной двери: все учительские апартаменты были защищены чем-то сродни «Фиделиусу». До ужина ещё оставалось время, и мужчина решил, что его лучше занять проверкой домашних работ. Обычно, в этом году, этим занималась Миллисент, но поскольку Северус решил дистанцировать от себя дочь, если она все равно скоро уйдёт из его жизни, то и проверка ученических творений теперь была целиком возложена на него.        Однако его планы были подкорректированы самой Миллисент: она уже ждала его, меряя шагами комнату, совмещавшую в себе гостиную и рабочий кабинет. Вместо школьной формы на девушке уже были светлые джинсы и ярко-синий Йельский свитшот.        - Зачем пришла? – поинтересовался Северус, проходя в спальную комнату, чтобы снять мантию, оставаясь в сюртуке, и забросить её в шкаф.        Миллисент ответила ему, только когда он вернулся в гостиную:        - Что не так, папа? – поинтересовалась она с непониманием, будто взволновано.        Смерив дочь безразличным взглядом, Северус опустился в стоящее у всегда горящего камина кресло и почти минуту спустя изрёк:        - Летом можешь не приезжать.       Дистанцировать. Сказать ей, чтобы убиралась из его жизни заранее.        Миллисент, стоя смотревшая на него, тут же поняла его настроения. Она подняла подбородок, сохраняя непроницаемое выражение лица, и спокойно согласилась:        - Конечно, могу приезжать, а могу не приезжать – у нас свободная страна. И я приеду летом. И на Рождество приеду. И вообще, папочка, ты от меня ещё не скоро отделаешься. А знаешь почему? – задав вопрос всё тем же ровным тоном, Миллисент сама на него ответила: - Потому что у меня не так много родителей, чтобы ими раскидываться.        Сидя в кресле, Северус придирчиво вглядывался в глаза дочери, выискивал подвох, повод не верить её словам, но встречал только грубую честность. И он поверил её словам, потому что очень хотел верить.        Видимо, Миллисент прочитала по его лицу, что он ей верит, потому что выражение её лица вдруг смягчилось, и она улыбнулась:        - Эх, папа-папа, - с этими словами, произнесёнными вполголоса, Миллисент прошла к отцовскому креслу и присела на подлокотник, обнимая отца за шею и утыкаясь носом ему в макушку, вдыхая запах зелий, чего-то травяного, исходящий от сальных чёрных волос. Такой родной ей запах.        Северус не мог точно сказать, сколько минут они просидели так, но в какой-то момент он поднялся на ноги и сам обнял дочь, поднявшуюся за ним по инерции. Миллисент снова крепко обняла его и теперь устроила голову у него на плече.        В этот момент они были отцом и дочерью больше, чем когда-либо ранее, и именно в этот момент Северус осознал ещё одну важную вещь: когда-то он сознательно отказался от самого лучшего, что дала ему жизнь, но это лучшее никуда не делось и терпеливо ждало, когда же он, наконец, будет готов для ответственности и признает его. И теперь он действительно был готов.        - Я люблю тебя, папа, - сказала Миллисент, отстраняясь. – Прости, мне идти пора, тренировка вот-вот начнётся.        - У тебя есть планы на следующую среду на послеобеденное время? – поинтересовался Северус, припоминая собственное расписание и «окна» в нём.        - Ах да, ты же сегодня ещё не назначал мне отработок, - улыбнулась Миллисент.        Северус только покачал головой:        - Отработки тут ни при чём. Я тебя удочеряю.        Миллисент опешила, и ей понадобилось несколько секунд, чтобы собраться и ответить:        - Не получится. Ты опоздал с удочерением на несколько месяцев: мне уже есть восемнадцать, а законодательство нашей страны запрещает усыновление совершеннолетних.        Миллисент замолчала и продолжила речь только после того, как в полной мере насладилась тенью растерянности, застывшей на лице отца.        - Но где мы, а где удочерение, - Миллисент улыбнулась. – В нашем случае это будет процедура куда более простая и куда более интересная, и имя ей – «установление отцовства». Я к вечеру вспомню и скажу, какие нужны будут бумаги и когда можно будет это устроить.        Северус только вскинул бровь, выражая лёгкое удивление.        - Думаешь, я не изучила вопрос от и до? – с иронией поинтересовалась Миллисент. – Знаешь, очень это некруто – формально считаться сиротой при живом отце.        Поначалу Миллисент только грустно усмехнулась, однако потом улыбка на её губах смягчилась, и, попрощавшись, девушка направилась прочь, к главному входу, одновременно надевая тёплое пальто: на улице всё же был зимний вечер.        Драко дожидался её на улице, а остальная команда была уже на полпути к стадиону для квиддича. Миллисент спустилась к парню по лестнице вприпрыжку, а после взяла его за руку, улыбаясь, и так они и направились к месту назначения. Видя лёгкое недоумение на лице Малфоя, Миллисент поняла, что, видимо, выглядит чрезмерно счастливой, и поводы у неё на это были, но она только сказала:        - Сегодня самый лучший день.