Lethargy

Школьный воспитатель сказал, что он был подавлен. Шинья же лишь наблюдал за ним с мрачным взглядом; слова, раздающиеся над его головой, потеряли для него всякое значение. Он оказался в такой ситуации из-за простейшей глупости. Но подпольные эксперименты, проводимые Хиираги над проклятым оружием и продвигающиеся очень быстро, напряженность между Ичиносе и Хиираги, основанная на их внезапной дружбе и, по большей части, связью с Махиру, вампиры, начавшие приносить много проблем — все это начало давить на него так сильно, что он дал трещину, даже не зная, что собирается делать. В некотором смысле он должен был увидеть это давление и то, как оно на него влияет. Но Шинья был глуп, и с каждой накаляющейся обстановкой этот стресс прибавлялся, а он лишь позволил себе оцепенеть еще больше, еще больше обособиться, да еще итак упорно, будто он поддается все большему и большему небытию, с каждым разом надеясь, что он просто утонет в нем навсегда. Таким образом, он стал настолько невосприимчивым к своим эмоциям, что когда мальчишки пытались запугать его, что-то, о чем он даже не подозревал, треснуло в нем, и он избил их прежде, чем понял происходящее. Поэтому сейчас он должен был пройти консультацию у воспитателя, которому он отвечал так скучно и невесело, что сам чувствовал, как его лицо искажается, нехарактерно хмурясь. Это была грандиозная шутка, правда. Напряжение между вампирами и людьми росли так быстро и с такой силой, что казалось невозможным избежать конфликта. Жизнь в семье Хиираги начинала походить на новый тип ада с Курето во главе, наблюдающим за признаками предательства. Способен ли он был на предательство? Возможно, для Глена он смог бы, задумался он. Он уже делал что-то подобное, покрывая его и Махиру, заметил он с удивительной горечью. И учитывая все это, воспитатель пришел к нему сказать, что он был подавлен. Шинья мог бы рассмеяться, если бы единственной доступной для него реакцией не было лишь моргать с пустым взглядом. Мужчина медленно повторил свои слова из-за отсутствия реакции, но Шинья не изменил своего ссутулившегося положения, оставаясь в кресле и ни на что не реагируя. Он просто не понимал. Это правда, что пустота все еще была где-то там, давя на него, как и раньше. Но в то же время она изменилась. И он был не столь раздражен этим фактом, как должен был быть. Его отношения с Гленом изменились на более менее дружественное подшучивание. Шинья еще не знал, были ли они друзьями; безмолвная боль в его сердце по ночам, когда он было один на один со своими мыслями, говорила ему, что он бы хотел этого. Он знал, что они проводили большую часть времени вместе, связанные своими секретами и общей ношей. Но к своему удивлению, Шинья наслаждался компанией Глена; нет, он обнаружил, что просто наслаждается самим присутствием Глена. И как-то он с удивлением заметил и те вещи, что происходили только тогда, когда Глен был рядом, например, он чувствовал в себе огонек озорства, заставляющий его донимать этого мальчишку, просто чтобы сделать его взволнованным и сердитым, потому что ему нравились реакции Глена. Он поймал себя на том, что смеется, по-настоящему смеется над их общими подшучиваниями, над Гленом и над шутками других друзей Глена. Любопытнее же всего то, что он с нетерпением ждал встреч с Гленом, его мысли вторглись в его жизнь, так как он цеплялся за каждую мысль об этом мальчишке и с осторожностью перебирал их. Шинья пытался смыть эти мысли, потому что Глен был живым и энергичным, несмотря на свою угрюмость, в то время как Шинья до сих пор был оцепеневшим, несмотря на все свои улыбки. Итак, он всегда думал о Глене; например, тот факт, что Глен не взял с собой бэнто, прямо означало то, что он у него проблемы со сном из-за кошмаров. А то, что его глаза темнели от раздумий, говорило о том, что он слишком волновался. Когда он улыбался, как правило, он наклонял голову чуть вправо, и усмешка играла на его губах. И Шинью так привлекали все эти причуды, потому что все они были настолько естественны, по сравнению с его продуманными жестами. Потому что из-за Глена он чувствовал. Он чувствовал любопытство, он чувствовал беспокойство, счастье, радость, злость, надежду и такое множество других вещей, что они выбивали его из колеи. Он не знал, как бороться с этим. Ночью, когда он был один, он был так напуган всем этим, потому что не знал, как реагировать на такое, он ненавидел их, они вводили его в панику, потому что он не мог чувствовать все это. Но как только появился Глен, все эти чувства стали такими естественными, что он не мог бороться с их существованием; они принадлежали ему по-настоящему. Это не значит, что оцепенение ушло. Ничуть; Шинья ощущал его присутствие сейчас даже сильнее. Возможно, это произошло потому, что у него появились вещи, которые он мог этому противопоставить, но внезапно чувство пустоты превратилось из спокойного моросящего дождя в медленную пытку. В каком-то смысле, тяжесть жизни никогда не чувствовалась так ясно, увлекая его все больше вниз после каждого светлого, согревающего момента. Шинья ненавидел это настолько сильно, что спокойная вода вдруг становилась черной бездной, которая старалась задушить его живьем, испаряя его чувства и жизнь. И он всегда должен был сражаться с нарастающей паникой, когда он резко снова падал в тишину, в тишину настолько оглушающую, что она звучала в ушах подобно звукам голосов, которые наполняли его, прежде чем исчезнуть. Так, в каком-то смысле, он был в самом худшем расположении духа какое-то время. В то же время все это могло быть хуже, потому что он помнил, каково это — умирать от чувств и различных видов боли помимо удушья. Но это тоже убивало, и Шинья чувствовал, как переходит от крайности в крайность, пробуя на вкус живость Глена, а затем свою тихую смерть, и это убивало его, но по какой-то причине, он не мог остановиться, желая большего. Оцепенение было еще здесь, все еще цепляясь за его тело крепкими объятиями, но теперь она душила его, а ведь раньше она была знаком того, что он дома; он не был уверен, что ему сейчас так же комфортно, как и раньше. Он знал, что был не в порядке, но кто в этом мире мог обвинить его в чем-то подобном? После жизни в состоянии оцепенения в своем монохромном мире, теперь в его мире появились цветные вкрапления самым странным образом. Поэтому Шинья не понимал слов того человека. Он не был подавлен. Подавленность похожа на медленную смерть, когда он задыхается, не так ли? Он должен был хотеть умереть, но всю жизнь поступал иначе. Он должен был ощущать всю тьму и молчаливость, желать крови, которую он до сих пор проливал, чтобы не свернуть со своего пути, чтобы не окончить свою жизнь. Это было глупо. Шинья не хотел умирать. Ничто не пугало его больше, но и не успокаивало его сердце так, как эта мысль. Пожалуй, в самых темных уголках своего разума он жалел о своем существовании, но не более того. Он высказал это все тому человеку, его голос был тих, но слова слетали, отрицая его предположение. Тот человек не сделал ничего, чтобы остановить его речь или отвергнуть его суждения, но Шинья мог видеть, как он наблюдает за ним с жалостью, едва покачивая головой. Он вышел из кабинета, пылая, гнев ощущался во всем теле, глаза сузились, в голове все смешалось от нелепого предположения, что он был подавлен! Он был настолько погружен в свои мысли, что чуть не прошел мимо другого парня, ждущего его. — Бу, — прошептал Глен около уха, его рука тяжело опустилась на плечо Шиньи, заставляя его подпрыгнуть от удивления и прошипеть что-то в ответ. Он был очень смущен; будучи настолько поглощенным своими мыслями, он даже не услышал человека, идущего рядом с ним. Годы тренировок бдительности впустую! Возможно, это из-за его необычной реакции или, возможно, это из-за чего-то в его взгляде, но глаза Глена были сужены, когда Шинья посмотрел на него. — Ты в порядке? — нарушил он молчание. — Я слышал об этом инциденте. Ловко ты их, Шинья. Шинья изогнул брови от его слов, и прежде чем он начал отдавать себе отчет, его тело отбросило свою шаблонность, делая своевольный круг вокруг Глена, а губы он поджал, надувшись. — Глен-чан такой злой! Ты не имеешь право ругать меня, в курсе? Ты грубиян, что решился бороться со всей школой! Глен поджал губы в неудовольствии, и он открыл рот, уже собираясь отрицать это утверждение, но снова закрыл его почти сразу же. Шинья наблюдал за другом в замешательстве, так как он, казалось, боролся с вырывающимися наружу словами. — Так… что сказал воспитатель? — наконец спросил он, да еще и с таким страдальческим голосом, будто легче было попросить у Шиньи руку и сердце. Если бы не вопрос, то Шинья посмеялся бы над неловкостью своего друга. — О, ничего, ничего! Я не в беде, Глен-чан, если тебя беспокоит именно это. Не волнуйся, иначе тебе придется сражаться своим неуклюжим стилем в одиночку, ты знаешь? Как я и сказал, я прикрою твою спину, но, о боже, мое сердце трепещет от счастья от мысли, что ты беспокоишься за меня, мой друг! — театрально заявил Шинья, размахивая руками в преувеличенных жестах, а на лице было выражение самоудовлетворения. Услышав его слова, лицо Глена внезапно стало ярко красным, а его негодование было заметно по дрожи в плечах и по тому, как он в раздражении открыл и закрыл рот. Шинья удовлетворенно улыбнулся, теплое, покоряющее чувство сжимало его грудь, пока он видел растерянное выражение друга. Просто это было слишком мило — это не то, что стоит говорить Глену — и это было именно то, что ему нужно. Даже если Глен бросал на него взгляды фиолетовых глаз, а его руки хотели задушить его, Шинья знал, что это было именно то, в чем он нуждался, и внезапно он преодолел всю печаль и беспомощность от этого осознания. Он не знал почему и как, но знание, что Глен — все, что ему нужно, заставляло его чувствовать себя таким уязвимым, настолько хрупким, как осколки хрупкого стекла, готового разбиться. Стены вокруг него были слишком близко, и внезапно ему захотелось пойти, обернуть руки вокруг Глена и скрыть свое лицо в изгибе его шеи, потому что земля уходит из-под ног и появляется слабость в коленях. Что-то из этого отразилось на его лице, потому что внезапно Глен стал слишком близко, в то время как спина Шиньи врезалась в стену, а чужие руки сжимали его собственные. — Хватит нести чушь, Шинья! — почти кричал Глен. — Что этот дурацкий воспитатель сказал? — потребовал он сильнее, его голос стал громче, глаза сузились, а лицо стало еще ближе. Шинья чувствовал его по какой-то причине затрудненное дыхание из-за этой близости, и когда Глен произнес следующие слова, они шепотом ласкали его губы: — Кроме того, не произноси уже это гребаное «чан». Шинья должен был рассмеяться так драматично, как это звучало, но его дыхание вдруг перехватило, и его тело продолжало беспомощно дрожать. Его голубые глаза могли видеть лишь яркие, сердитые фиолетовые глаза Глена, и все веселье покинуло его. Тяжелая пустота давила на его плечи, заставляя его сгорбиться в крепкой хватке Глена. Он не хотел произносить эти слова, которые не были правдой, но когда Глен смотрел на него и его руки были на нем, пока они были так близки, Шинья чувствовал себя настолько незначительным, что слова сорвались сами, без его желания. — Он сказал, что я был подавлен. — Он не знал, чего ожидать, но Глен просто фыркнул, прежде чем его глаза снова не стали серьезными, как раньше, безмолвно требуя от него большего. — Это все, — добавил он, чувствуя, что вынужден ответить на этот взгляд. — Ты пробыл там гребаный час, Шинья! — добавил Глен тоном, не терпящим вранья. Шинья был удивлен. Глен, наверное, сразу же услышал об инциденте и прождал его так долго. Конечности тяжелеют из-за его растущего беспокойства. — Это все. Он просто рассказал немного о насилии в школах. Я просто говорил и пытался доказать ему, что он не прав. — Ты… ты не сказал ему о?.. — Что?! Нет! Это может тебя ошарашить, Глен-чан, но вопреки этому мнению, не все из нас являются такими беспомощными придурками как ты. У некоторых из нас есть тактичность. У меня, например. Тем не менее, нет больше другого объяснения тому, что все вокруг показывают мне свою любовь и признательность. — Глен просто посмеялся над ним, и Шинья усмехнулся. — Ох, Глен, — нараспев сказал он, — не волнуйся. Настанет день, когда ты заявишь мне о своей вечной любви, и я в качестве хорошего человека, которым и являюсь, приму твою привязанность… Его слова были прерваны, так как Глен толкнул его дальше в стену, в то же время отходя от него. Шинья рассмеялся, пока Глен насмехался, с отвращением глядя на его лицо. По какой-то причине, этот взгляд разочаровал Шинью. Глен лишь стоял пару секунд, глядя на него с тем же выражением лица, прежде чем его черты снова не принимают «серьезный вид», как называл это Шинья. — Что? — спросил Шинья наконец. — Я просто подумал… — Несмотря на желание Глен ответить что-нибудь с сарказмом, как «не навреди себе», Шинья уловил мысль за этими словами. — Что? Ты думаешь, он мог быть прав? — спрашивает Шинья с улыбкой, отпечатанной на лице, которая была приятной и неприятной одновременно. Глен не купился на это, его глаза наблюдали за ним, размышляя. — Я не знаю, — вставил слово Шинья.  — Хотя, он мог быть и прав, — вздохнул Глен, а его плечи резко опустились. Воздух покинул легкие Шиньи с хриплым придыханием, пока он плотно не сжал губы. Внезапно мир закружился, и паника подкатила к горлу. Услышать эти слова от незнакомца — это одно, а услышать от Глена… И в как будто всего этого стало слишком много. Свет стал казаться слишком ярким и слишком тусклым одновременно; далекий и недосягаемый. Мир менялся сам, поворачиваясь вокруг своей оси, словно вставая вверх ногами, так и жизнь медленно покидала его, оставляя Шинью где-то далеко от всего этого. Оцепенение медленно ползло, как туман, медленно обволакивая его, и его конечности стали такими тяжелыми и неподвижными, словно он был под водой. Его эмоции сгладились, медленно умирая, как мерцающий свет, пока он не достиг того блаженного небытия, которое лишь раздражало и, возможно, было неправильным, но у него не было сил бороться. Это была пустота, что была всем и вся и которая была так хорошо знакома, сколько была чужда. — Почему? — спросил он. — Потому что… Я не знаю. Иногда твое поведение заставляет меня задуматься, ты в порядке? — ответил он вопросительно, неуверенно, в то время как рука почесывала затылок по привычке. — Ты живешь с таким количеством давления… Шинья горько усмехнулся. — Да, потому что жизнь с Курето приносит так много стресса. Потому что все эти вещи меня так расслабляют. Потому что оберегать… — здесь он резко остановился, яд его слов ощущался на губах, желая сгладить его признание. Но несмотря ни на что, он не желал, чтобы Глен чувствовал его обузой. Даже если он будет убит, прикрывая его и Махиру. Даже если он ненавидит это по какой-либо причине из-за нее или него. Шинья осознал, что он был лжецом. Он делал все возможное, чтобы дожить до этого момента. И внезапно осознание того, что ему, возможно, придется прыгать даже из окна, чтобы покончить со своей жизнью, если их поймают, принесла с собой тяжесть, которая давила на него так сильно, что он чувствовал, как тряслись колени. Глен лишь наблюдал за его волнением, ничего не говоря. Шинья отошел от стены, понимая, что напоминает загнанного в угол зверя, а руки опирались на нее. Он начал медленно идти вперед, его лицо было скрыто за белой челкой. — Оставь меня одного на некоторое время, — пробормотал он, проходя мимо Глена. Он пытался сказать себе, что не разочаровался, когда Глен все же оставил его одного.