Lethargy

Ноябрь действительно отстой. Шинья называл его последним живым месяцем года. Потому что в это время природа наконец оказывалась в когтях зимы, а листья на деревьях отмирали. Это была мрачная декорация, запах свежего, жгучего воздуха, наполненного смертью, как будто мир поджидал снег и холод, чтобы скрыть эти останки. Смерть была в воздухе, но в то же время она была всего лишь в голове Шиньи. Шинья ненавидел ноябрь. С каждым годом он чувствовал, что все начиналось с отвратительного отсчета. Каждый год он делал вид, что не знает, какой сегодня день и что должно случиться. Но с каждым годом его скрученный живот и дрожащие пальцы напоминали о том, что он мерзкий лжец. И отсчет продвигался все дальше и дальше, его невозможно остановить, царапая кожу на конечностях, даже если он желает кричать в агонии через каждый час, пока это приближалось. Шинья абсолютно не хотел признавать, что у него был день рождения. Когда он был младше, он думал, что кровопролития были его единственным развлечением. Его день рождения был борьбой за то, чтобы умереть или показать свою волю к жизни; просто особенный день, когда все могло закончиться для него или кого-то другого. И неважно, что он делал в этот день, когда все это вновь возвращалось к нему, отрезвляющее и мощное, как и в первый раз, заставляя его желать смерти от чувства вины и сожаления, потому что это был единственный день, когда он не мог навязать даже самому себе жалость. Позже он понял, что все это было чем-то большим. Шинья, возможно, ненавидел свой день рождения, даже несмотря на возвращающиеся напоминания о его действиях. Это был первый год после Апокалипсиса, и он стоял на одной из крыш заброшенного квартала, недалеко от стены Шибуя, наблюдая картину мертвого мира и понимая, что, возможно, он ненавидел свой день рождения, потому что ненавидел себя. Или потому, что он никогда не чувствовал себя тем человеком, который желал родиться. Именно тогда, когда первые снежинки спокойно падали вокруг него, заглушая тишину еще большим спокойствием, его мир утихомирился осознанием того, что он действительно мог быть немного подавленным, как и сказал ему тот человек несколько лет назад, когда он посещал эту чертову старшую школу. С тех пор он погибал с каждым годом. Шинья признал свой день рождения, поддавшись худшим мыслям и желаниям. Возможно, это было мазохистское желание, и он просто лгал себе, что хотел бы остановиться. Его не очень это заботило. Шинья просто каждый год брал себе выходной и гулял в руинах города, пока холод кусал его кожу, а он даже не замечал этого. Оцепенение становилось все сильнее из-за событий последних лет. Шинья не знал, как назвать это состояние, поэтому называл его летаргией. Он был жив, потому что это было ему на руку. Он не был мертв, потому что у него не было причин умирать. Да он и не хотел бы. Иногда он замечал, что лежит на кровати и не может двигаться, и вовсе не из-за раны или чего-нибудь такого. Его тело казалось далеким и тяжелым, и он просто не хотел, да и не мог двигаться. Он всего лишь продолжал блуждать в небытие, время и место потеряли свое значение, поэтому он терялся в своих мыслях, забывая даже о собственном существовании. Его демон был доволен своим хозяином, наслаждаясь его эмоциями или отсутствием их. Его это не заботило. Он даже не хотел об этом заботиться. Хотя и думал, что временами это все же стоит делать. Но столько всего случилось, что это казалось таким бессмысленным. Такое жалкое существование у него было, и поэтому он презирал себя. И в то же время он упорно цеплялся за Глена. После смерти Махиру и того, что мир собирался быть уничтоженным в очень короткий срок, Шинья чувствовал, будто живет внутри торнадо. Если быть честным с самим собой, то в первые месяцы после Апокалипсиса он умирал бы снова и снова, если бы не Глен. Дело не в том, что Глен спас его, на самом деле его друг был даже в более незавидном положении, чем он сам. Но Глен нуждался в нем. И он цеплялся за Глена со всем отчаянием, которое он только способен был собрать, и держался за него, пока мир тонул в отчаянии и насилии, становясь жестоким, непригодным для проживания местом, населенным монстрами, которые были глубоко противны Шинье. Если бы Глен не стал его причиной существования, он позволил бы себе быть смытым с лица земли с удовольствием, ведь неопределенность этого нового мира заставляет его не желать жить в нем. И прежде чем он понял это, он стал жить только ради Глена. Из-за того, что он просыпался и вставал каждое утро, пустота внутри него исчезала при виде его друга. Потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что он видел Глене больше, чем просто друга. Чтобы понять то, что тепло в груди было чем-то большим, чтобы перестать бояться этого и даже поддаваться этому время от времени. И его пустота стала тяжелее, когда он понял, что несет в себе бремя любви к Глену, две эмоции, что позволили и другим выделиться больше. Таким образом, Шинья жил в мире войны с самим собой и вампирами. Его любовь была сердечной, теплой, переполненной; оцепенение было темным, холодным и бесчувственным. И даже так, прежний свет был настолько силен, что оно причиняло боль его доброте, что Шинья хотел плакать, проклиная это. Он молился на свою пустоту, обнимал ее, ведь дыра в груди намного лучше, чем та боль, которую могут принести ему чувства. Он хотел поддаться своей темноте, он хотел пожелать себе перестать жить, потому что мог это сделать, но потому что не мог позволить себе перестать жить. Но на его день рождения вся его притворная борьба улетучилась, как последний золотой лист на ветру, и Шинья горячо ненавидел этот день, когда не мог больше лгать себе. Этот день рождения настиг его, лежащего на кровати во вчерашней одежде, глаза были открытыми, но ненавидящими, горящими от желания отдохнуть. Но он не имел такого права, потому что часы показывали, что день еще не окончен. Его мысли были беспорядочны, бессвязны, и бездна вгрызалась в грудь, чтобы оцепенение набрало весу в его теле. И Шинья стоял, как потерянный в море корабль, ненавидящий, неподвижный, бесчувственный, позволяющий смыть все, не в силах остановить этот поток, и все погружаясь в него, пока не достигнет дна. Вот как он встретил его. По какой-то причине Глену нужен был незамедлительный совет в отчетах, так что он пошел даже на то, чтобы прийти к нему домой. Шинья не слышал, как он вошел, даже не заметил его присутствие, пока не встретился с ним глазами; руки дрожали, и голос был где-то далеко, спрашивая и говоря о вещах, которых он не понимал. И даже если бы он захотел, то Шинья не смог бы остановить чувство крайнего облегчения, настолько сильного, что у него перехватило дыхание от мысли, что «он здесь». Его разум был нечетким, его конечности потеряли подвижность, и Шинья не мог сконцентрироваться, пока не отметил, что Глен пришел не для того, чтобы помочь ему, а для того, чтобы спросить о чем-то. Тем не менее, его это не волновало, ведь Глен был здесь, и если бы он попросил его умереть, Шинья сделал бы это прямо сейчас, пока чувство облегчения заполнило его, держа страх в узде; пока Глен с ним, оцепенение не кажется таким уж ужасным, как было до этого, и он мог поддаваться этому без всякого чувства вины. Он не чувствовал влагу на лице, пока Глен не перестал трясти его, его лицо было похоже на удивленную маску. Шинья улыбнулся, бесцветно, нежелательной улыбкой, в которой не было никаких эмоций, потому что в дыре в груди тоже ничего не было, но, тем не менее, он улыбался. - Ты пришел... – прошептал он, его голос казался хриплым оттого, что он долго ничего не произносил в звенящей тишине квартиры. Слезы скатывались по его щекам, пустые, бессмысленные, так как не содержали в себе страдания или печали, но они настойчиво продолжали скатываться, не доказывая ничего, но показывая все сразу. - Я... я что? – ответил Глен запутанно и взволнованно, его голос наконец достиг Шинью. Он ухмыльнулся, что больше походило на кашель, но он улыбался, глядя во взволнованное лицо Глена. - Ты пришел, - сказал он, и его руки обвились вокруг торса Глена по собственному желанию, заставляя того быть в шоке от их положения, пока он не наклоняется над Шиньей, чтобы поймать его взгляд. Глен все еще был неподвижен, как статуя, но это не остановило Шинью, когда он притягивал его руками все ближе, в то же время приподнимаясь и пряча лицо в рубашке Глена. Глен двинулся, все еще не расслабляясь в объятиях другого. Несмотря на свой первоначальный шок, через несколько мгновений он приобнял Шинью, почти боясь прикоснуться к нему. Тем не менее, это казалось правильным, это нужно было сделать, так как тело Шинья мякнет в его руках, а тяжелый вздох срывается с его губ. Глен посмотрел на мужчину и нахмурил брови. Осторожно он сжал Шинью, чувствуя кости под его холодной кожей, и притянул его ближе, положив подбородок на его белую голову, несмотря на то, что его собственную голову разрывал вопрос, который умер, как только Шинья прижался ближе, а его подбородок коснулся изгиба шеи. - Это мой день рождения, - прошептал он, как будто это все объясняло, его голос звучал огорченно. Казалось, будто свет озарил мысли Глена, потому что его тело заполнило понимание. И Глен вздохнул, его голос тихо доносился из груди и был очень созвучен слову «идиот», но он тут же выругал себя. На этот раз его руки обвились вокруг Шиньи, бесстыдно, притягивая его тело ближе к себе, прижимая его голову, пока он успокаивающе игрался с белыми локонами. Шинья лишь хмыкнул одобрительно, не пытаясь его больше ни обнять, ни уйти. Он просто стоял там, как сломанная кукла в его руках, и сердце Глена кольнуло, он понял, что в этот момент Шинье, черт возьми, было абсолютно наплевать на собственное существование. Шинья всего лишь стоял там, болезненная пустота отступала, а ведь она, казалось, поглотила все его существо. И в то время, как Глен держал его так близко, словно драгоценность, он наконец позволил себе расслабиться, отказавшись от борьбы с памятью и мыслями. Он просто существовал, тень существования, пока тикают часы ноября. За окном пошел снег.