Гроза имеет свойство

Мне все равно ты знаешь. И ждешь, чтоб попробовать на вкус мою кровь. Я cделаю всё, что ты хочешь! — Кокаиновый блеск, героиновый шик — Скажу лишь то, что ты желаешь услышать! — Я не могу удержаться, я слишком привык — Это всего лишь способ открыться! — Вскрытые вены — всего лишь каприз — Нам и так никогда не отмыться! — Упасть на самое дно скорее, я хочу вниз —

      Ларин немного закатывал глаза, так, для вида. Всю жизнь играл какую-то роль, роль аморала и циника, хотя на самом деле это уже надоело. Хотелось уже чувствовать, но чувства отрицались. Он не верил в них. В душевную боль, любовь, раскаяние и обиду. Было много уничажающих чувств, в которые Ларин не верил. Дмитрий игнорировал их так же, как и дрожь Хованского.       Картавый сидел на кровати, спиной к пациенту, даже не думая поворачиваться. А Юра не хотел просить Ларина о чём-либо вообще. Этот человек, хоть каким-то образом и внушал ему полное доверие, полностью претендовать на него не мог. Да и не пытался, Дмитрию словно было всё равно. — Ну тебе что, на всё так поебать? Ларин, сука, даже не смотри на это окно. Вот просто отъебись, — Хован ткнул картавого в спину, критик что-то сдавленно прохрипел, даже не оборачиваясь. — Мне душно. Если мы откроем окно, то будет лучше, — Юра притянул Ларина назад, непроизвольно обнимая за талию. Не хотелось слышать раскаты грома, шум ледяных капель дождя, которые разбивались о карниз и стекло.       Дима вздрогнул, но сел назад, медленно поворачиваясь к Хованскому, поднимая бровь и как-то странно всматриваясь в карие глаза. Ларин внимательно рассматривал похудевшее лицо, было даже как-то странно видеть скулы. Возможно, освещение, возможно, они были и раньше, но это, тем не менее, заставило Дмитрия провести указательным пальцем по чужой щеке, наклонив голову набок. Мужчина немного приоткрыл рот, зависая в таком положении на несколько секунд. Он не торопился убирать руку, нет. Иногда, правда, облизывал сухие губы. Пальцы непроизвольно спустились на чужой кадык, Ларин надавил и улыбнулся, щерясь. — Хочешь, чтобы я не открывал окно? — Дима немного подался вперёд, пугая этим Хованского. Картавый провёл кончиком языка по своим губам, ухмыляясь. — Допустим, я не хочу сойти здесь с ума. И чтобы ты открывал окно я тоже не хочу, — Юра вздохнул, уже не было сил злиться на санитара, орать, истерить и вообще что-либо делать. — Поцелуй меня, — Ларин продолжал улыбаться, показывая белоснежные зубы, схожие по своей идеальности с фарфором. Белые, прямые и чистые, абсолютно без налёта. Зачем Юра так вглядывался в них? Сейчас было сложнее с выбором. Он мог засосать мужика, а мог слушать гром. И выбрал второе, потому что ещё на половине Ларинской фразы замотал головой, пытаясь оттолкнуть картавого от себя, широко открыв глаза, — руку? Нет? Я имел руку, мразь. О чём ты подумал? — на лице Юры промелькнуло недоверие. Его наебали, перевели стрелки.       Видеоблоггер вздохнул, отстранился и открыл окно, выходя из палаты. В этот раз Хованский не пытался остановить Ларина, он лишь морщился, с полным отвращением поглядывая на санитара. Сука, он оказался пидором. Они везде, блять.       Через час пришло осознание того, что он бы поцеловал его. Сделал хоть что, лишь бы не находиться в этой палате в полном одиночестве. Даже согласился бы на присутствие в относительно маленьком пространстве этого пидора. Окно, кстати, закрывалось на ключ, хотя и вылезти нельзя было — они находились, получается, в подвале. Странно, Хован заметил это только сейчас.       В маленьком тёмном пространстве, где из каждого угла несло сыростью, сойти с ума было немудрено, так что Юра медленно, но верно двигался к лёгкому безумию. Теперь от каждого шороха он оглядывался, Ларин, которого Хованский совершенно после грозы не замечал, на глаз определил психическое расстройство. Не то, что Диме стало стыдно за свой поступок, он считал нужным отомстить за позор и вражду, которая надоела обоим. Вот только если картавый пытался хоть как-то сгладить конфликт, Хован этому противился каждый раз. А теперь Ларин сорвался, именно. Просто больше не хотелось сдерживать эмоции в себе. Их поток, тёмный, вязкий, выливался на одного единственного человека. И ведь Юру легко было сломать, Дима уже сделал это, но гроза закончилась. А как часты грозы в начале мая…       К утру пациент успокоился, а там пришёл и Дмитрий, который молча встал возле кровати, наблюдая за абсолютно стеклянными глазами. Ларин широко улыбнулся, даже оскалился, своей странной, страшной улыбкой. Почему она была иногда одновременно милой и жуткой? Юра проморгался, несколько удивлённо смотря на своего относительного обидчика и морщась, отползая назад. Что-то в санитаре его пугало, угнетало. Если бы увидел фотографию, где Ларин улыбался, то точно назвал бы его каким-нибудь маньяком, злодеем в фильме или сериале. На добряка Дмитрий тянул… Кхм. С натяжкой. — С добрым утром, полагаю? Почему ты так боишься меня? Это глупо, — Дима продолжал лыбиться, немного наклонив голову набок, он сцепил пальцы в замок, не сводя взгляда с Юры. Ларин словно не выспался, мужчина выглядел как-то взъерошено, устало. Трудно было признаться, что картавый впервые в жизни задумался о ком-то кроме себя. Сей факт был ещё противнее, чем мысли видеоблоггера, Дима сел рядом с Юрой, смеясь, когда Хованский чуть не упал с кровати, пытаясь отодвинуться ещё дальше. Лишь бы не находиться рядом с санитаром, не видеть этих тяжёлых, явно что-то замышляющих глаз. — Нет, это правда выглядит странно. Я же ничего тебе не сделал. Пока что, — Ларин широко улыбнулся, хватая Юру за подбородок и наклоняясь ближе к нему, почти вплотную, немного скашивая глаза на губы. Юра вздрогнул, пытаясь отстраниться, но у него не получилось. Дмитрий облизался, казалось, хуже и не придумаешь. Что обычно делали после подобных действий? Целовали, чёрт подери. Но критик с этим не спешил, оббегая взглядом лицо своей жертвы, мрачно поглядывая на страх и непонимание в чужих глазах.Словно ждал реакции. Но её не было, лишь страх. Ларин довольно улыбнулся, ткнувшись губами в чужие, это был далеко не тот поцелуй, которого ожидал бы любой. Критик же был умнее, он знал, что бывший оппонент не ответит на его поцелуй, пока не захочет этого сам. Или пока не вынужден будет это сделать. А так, аккуратно прощупывая почву под ногами, можно было добиться большего.       Картавый отстранился, немного приподнимая брови. На этот раз Хованский всё же упал на пол, отползая в угол, с неизмеримым ужасом наблюдая за тем, как санитар улыбался. Теперь он понял смысл этой улыбки. Она обращала на себя всё внимание. Ты смотрел на идеально-белые зубы, на хитрые глаза, на странные черты лица, но уже через пять секунд не замечал того, что с тобой делал этот человек. На него нельзя было смотреть, поэтому Юра закрыл лицо руками, отворачиваясь. Со стороны это выглядело, как обычное движение безумца, но для самого пациента оно было точно понятным и даже нужным. — Ну, сделал, да. Сегодня опять передавали плохую погоду, Юра. Юр-р-рий. Никогда не научусь выговаривать твоё имя. Уже несколько лет, — санитар пожал плечами, возможно, в его глазах промелькнула грусть. Но он ушёл молча, оставляя Хованского в бездне безумия. За эти пять минут безумие реально стало фундаментальным, бесконечно глубоким и отчаянным.       Ты медленно погружался в тартары страха, оставляя за собой лишь осадок где-то глубоко, в горле. Хотелось плакать от безысходности, духовной бедности. Пустоту было нечем заменить, а ведь украли самое главное — свободу и безопасность, уверенность в завтрашнем дне. Раньше никто не мог просто так подойти и взять его за подбородок, поцеловать, так грязно и пошло улыбаясь прямо в лицо. Нагло, противно, низко. На столько низко, что становилось ещё более тошно, как только он вспоминал лицо обидчика.       Такого хотели многие мазохисты, такую жертву хотели иметь садисты. Ту, которая будет брыкаться, пытаясь снять с себя чужие путы. Несгибаемый человек, который привык к тому, что его защитят либо кулаки (свои или друзей, не важно), либо закон. А сейчас любой циничный, вульгарный картавый мудак мог парой движений опустить его до уровня безумца, где низко, мерзко. Но Юра ведь не знал, что будет дальше. Насколько противно и тошно будет потом. Какого же было удивление, что во время грозы к нему никто не пришёл.       Оставалось лишь вздрагивать под одеялом, уверяя себя, что ему не страшно. Что Ларин, противный, дурной, невыносимый и полностью ему противоположный не добавляет уверенности перед грозой, ненастьем, ставшим уже нарицательным в его голове. Но как иронично было понимать под утро, что Дмитрий не настолько страшен, как гроза. Он ведь не ломал ему психику, даже не пугал. Странно, то он доверял картавому на все сто процентов, как сейчас, то просто ненавидел его и петушился.       Взрослый человек, а боится обычного погодного явления, как какая-нибудь шавка. Успокоиться удалось лишь под утро, хотя дождь всё ещё стучал по карнизу, льдом отдаваясь в ушах, морозя барабанные перепонки. Было стыдно за свой страх, особенно сейчас, когда в палату начинали проникать первые лучи тусклого солнца, скрытого облаками. Вновь появилась уверенность в себе, но пришедший Ларин, который как ни в чём не бывало пил кофе, испортил её, искалечил всю гордость Хованского, которая у него осталась. Дмитрий чувствовал себя в своей тарелке, это было видно по нейтрально-усталым глазам, лишь уголки губ иногда вздрагивали, выдавая то, что санитар сдерживал улыбку. Критик был доволен сломленным результатом.       Ларин поставил кофе на тумбочку, садясь рядом с Юрой, который уже не пытался отползти, лишь пустил взгляд вниз, прикрывая глаза. Картавый сглотнул, в воздухе расплылось напряжение. Санитар провёл рукой по чужой щеке, спускаясь тонкими пальцами вниз, к шее, немного надавливая на кадык и скалясь. Но Юре было как-то всё равно на эту улыбку. Он осознал, что лучше просто не замечать, он же целее будет. Ларин же строил в голове диагнозы, из того, что успел подчерпнуть. Работа в больнице не прошла мимо, чему-то он успел научиться.       В голове всё мешалось, грудь немного сдавило, так, что выступили слёзы. Хованский уже не замечал рук Димы, его жадного оскала. Жёстких губ, которые коснулись щеки. Для Ларина это было игрой, чем-то новым. Он любил, когда его действий боялись, когда боялись его. Мужчина схватил шепелявого за волосы, которые успели отрасти и стали более волнистыми, чем кудрявыми. Так ему нравилось даже больше. А горечь… Она никуда не ушла. И не уйдёт.       Тонкие запястья совершенно не сочетались с щеками, но и это нравилось критику, трогать эти пальцы, надавливать на вены и смотреть, как они становились из синих фиолетовыми, как из тонких артерий на пару секунд уходила кровь. Эстетика смерти, лезвий, вен и бледной кожи не прошла мимо Дмитрия, несколько задевая его по касательной. Как в 2016 это могло не нравиться? Но наносить увечья мягкой коже Ларин не хотел, пока что, в любом случае. Так ненавидеть, чтобы потом целовать и прикусывать тонкие, костлявые пальцы своего врага, оставляя странные кровоподтёки. И ведь никто не останавливал, не осуждал, не сопротивлялся. Это было одновременно и плохо и хорошо, но щеки Ларина всё же коснулись худой рукой, так, что критик отшатнулся. Ещё немного и ему бы выбили зубы, он слишком замечтался.       Не заметил злости в чужих глазах, того, что это был именно слабый удар.