Гроза имеет свойство

      Критик тяжело вздохнул, но не с горечью, ему не было обидно. Он даже был благодарен за этот удар, тонкие губы расплылись в широкой, голодной улыбке. Алчущие карие глаза медленно поднялись вновь на Юру, тот даже поморщился, не в силах выдерживать этот жуткий взгляд, пронзающий и заставляющий собственные глаза слезиться. Дерзость, злость, дикость стояла в очах интеллигента.       Я слышал, что прежние аристократы бросались на любое ухищрение, чтобы повеселиться, ведь они попробовали абсолютно всё. Так было и с Лариным. Он искал занятие, досуг на вечер, ничего более. Но делал это слишком странно, с какой-то великой и талантливой актёрской игрой, нужной только ему. Дмитрий скалился, жестикулировал, что-то говорил, долго и задумчиво, словно поехавшим здесь был не Хован, а именно критик. Два поехавших, уже весело.       Но всё же, действия Ларина были более обдуманными и чёткими, в них улавливалась логика, какой-то смысл, да и критик в принципе ничего и никого не боялся. Но каждый из нас болен чем-то, возможно, у Дмитрия была мания величия или что-то вроде того, потому как мужчине хотелось подчинять. Врагов, друзей, знакомых, шкур. Хоть кого, просто было такое необоснованное желание иметь живую собственность, которая будет относиться с обожанием и трепетом. Этакий фетиш маньяка, который в больнице у Димы начал прогрессировать очень сильно. Может быть, он и пошёл на эту работу за подобными ощущениями. — Что ты хотел этим доказать или сделать, Юр? Что? Ты можешь меня ударить. Давай. Ещё раз, — губы Ларина опять растянулись в широкой, тонкой улыбке, хитрой, словно у лисы. Лисы ведь умеют улыбаться, правда. Так мягко, слащаво, но одновременно мило. Ты знаешь, что сейчас тебе вцепятся в лицо, но делаешь попытку погладить эту лису. И она кусает. — Мало эмоций, Юра, — из-за губ показались идеальные зубы, Дима хлопнул Хована по плечу, так и не убирая руку, пытаясь вызвать у пациента хоть какую-то реакцию. — Какие эмоции тебе нужны? — Хованский говорил вполне спокойно, взвешивая слова, от чего у Ларина пропала улыбка. Моментально. Он-то уже надеялся, что Юрий обезумел хотя бы на пару процентов, почти подчинился ему, стал игрушкой. Но марионетка обвела хозяина вокруг пальца. Любить человека, который будет в сознании? Человека, который будет тебя всё равно порицать за что-либо? Нет, Дмитрий за двадцать восемь лет научился разбираться в людях, оценивать их действия и предугадывать события заранее. Этот предаст, та растреплет, лучший друг детства кинет на деньги и так далее. Теперь всё казалось таким простым, но не менее скучным, чем раньше. — Страх, — Ларин потрепал Хована по голове, зарываясь тонкими пальцами в кудрявые волосы. Его запястье тут же обхватили, но слишком слабо. Словно у бывшего оппонента больше не было сил. Дима поморщился, беря кисть пациента и зажимая между ладоней, немного наклонив голову набок. — Хочешь есть? — Я похож на человека, который не хочет есть? — Хованский поджал губы, его голос стал вопросительно-высоким, так что Ларин помотал головой и зажмурился. Картавый ненавидел, когда Юра так визжал. — И так жирный уже, — скептически, как-то мрачно ответил Дима, тут же отстраняясь и вставая на ноги.       От неожиданной тишины, казалось, могли треснуть оконные рамы, но стекло и дерево оказались более прочными, чем психика двух врагов. Ларин ещё какое-то время пронизывал, метафорично разрывал острым взглядом чужую плоть, уголки губ иногда нервно дёргались. Резкий выпад картавого вперёд взволновал пациента, Юра опять вжался в самый угол, непроизвольно пытаясь блокировать удар, который, как он думал, последует. Но санитар лишь покачал головой, слабо улыбнулся. Он всего лишь помахал рукой. И такая реакция…

***

      Ларин вышел из палаты, ещё потирая челюсть, которая не очень приятно ныла, картавый морщился, пытаясь искоренить даже не боль, а память о том, из-за чего ему дали оплеуху. Месть давалась ему как-то совсем просто, действия словно были заложены ему в голову, он знал, на что и как давить. Умел мастерски вывести человека из себя, заставить его нервничать и озираться. И чувствовал от этого самое максимальное удовлетворение, даже мурашки бегали по спине, настолько ужас в чужих глазницах притягивал его.       Критик ещё какое-то время эмоционировал, на его лице мелькало недовольство чем-то. Возможно, собой. Тем, что он чувствовал. Тем, что сделал.       Всё в какой-то момент из простого стало сложным, приобрело сакральный смысл, который должен был пристыдить Ларина. И цель была достигнута, Дмитрий уже второй раз за год просил перевести его в другое отделение. Но холодные глаза заведующего так же быстро отправили его назад. Он даже ничего не сказал, лишь метнул «льдом» в сторону, показывая Ларину, чтобы тот даже не заикался про перевод.       Санитар заскрежетал зубами, возвращаясь назад к палате, стремительно подходя к двери, но его решительность уже испарилась, не прожив и пяти минут. Стараясь нацепить на лицо маску флегматика, мужчина открыл дверь, замечая, что его оппонент уснул. Какая-то неуверенная улыбка всё же появилась на лице Ларина, он склонился над Юрой, наблюдая вполне размеренное дыхание. Ресницы не дёргались, а это значило, что Хованский реально спал, немного приоткрыв рот. В другой раз Дима сказал бы, что ему было противно. Возможно, это было из-за того, что критик никогда не видел Юру так близко, они редко стояли лицом к лицу, разве что на версусе.       Ларин сел рядом, отворачиваясь и уставившись в стену, о чём-то думая, иногда зарываясь рукой в свои волосы. Его чувство не было каким-то милым или сопливым, но так же Дмитрия никак нельзя было назвать садистом в полном и правильном понимании этого слова. Если Ларин когда-то убивал, то только косвенно. Физическую боль никому не причинял, только пару раз приходилось защищаться, но это было в целях самообороны.       Санитар взглянул в окно, замечая, что яркое солнце опять закрыли тяжёлые, грозовые тучи. Его сознание воспротивилось тому факту, что уже несколько дней ливень лил не переставая и всегда по ночам. Нет, так быть не должно, это было нелогично, чёрт подери. Совпадений не бывает, Ларин помотал головой, аккуратно массируя виски, чтобы скинуть философское наваждение. Дмитрий заметил краем глаза шевеление, его подопечный проснулся, даже не вздрагивая от удивления. На немой вопрос Ларина он ответил просто: — Привык. — И часто привыкаешь к… Подобным раздражителям? — Ко всему можно приспособиться. Если бы был пивас, то… — Хованский испуганно моргнул, когда критик схватил его пальцами за подбородок, потянув на себя так, что Юра упал на четвереньки, Ларин буквально притащил его к себе, а сил и воли для того, чтобы сопротивляться не было.       Каре-зелёные глаза внимательно бегали по похудевшему, усталому лицу. Дмитрию это нравилось. Робкий, неуверенный страх в глазах оппонента импонировал не лучше, чем осознание своей силы и власти. Можно было внушить хоть что, переделать и извратить реальность. Но не делал этого. Просто не знал, что сказать. Ведь было так много вариантов, как соврать.       Ларин аккуратно взял руку Юры, касаясь тонкими губами пальцев, на которых уже красовались его недавние укусы. Ему это от чего-то тоже нравилось. И если Дмитрий привык к своим неожиданным желаниям, то Ховану были такие порывы вообще непонятны.       Белые зубы больно впились в кожу, Ларин тут же получил по лицу, отворачиваясь на какое-то время. Вдруг его улыбка стала шире, мужчина оскалился, поворачиваясь и буквально за пять секунд побеждая в «гляделках». — А раньше нравилось, — как бы между делом бросил Дмитрий, тут же подмечая мгновенное удивление в чужих глазах. — Раньше? Ларин, ты поехавший, — последнее слово Юрий несколько протянул, язык явно перестал двигаться. Критик понял, что ему поверили. Явно поверили. — Вот так, раньше, — намеренно слишком эмоционально ответил Ларин, дёрнув плечом, выражая всё своё недовольство, — ты ведь ничего не помнишь. Тебя просто обмануть, но сложно сказать правду. Не поверишь же. Как и сейчас. А мне… — великий актёр народов прикрыл глаза, ресницы Ларина трепыхались, на лице было выражение великой скорби и жалости. Возможно, к самому себе.       Такое состояние было настолько непривычным для Дмитрия, что даже Юре стало его жалко. Куда делась его гордость? Ведь Ларин буквально медленно сдирал когтями с него хитиновые покровы, гордость, мораль, доверие к людям и позитив. Оставлял лишь то, что было изначально. Но даже не смотря на это Хованский со вздохом приобнял Ларина за плечи, как-то не очень уверенно, стараясь больше отстраняться, чем прижиматься к мрачному санитару. — Ну, понимаешь, я не из этих. Не нравится мне. — А может… — Нет, — робкое предложение подавленного Дмитрия отвергли, тот ещё ниже опустил голову. Юре стало ещё более неудобно перед казалось, слабым человеком. Скрепя сердце, Хованский прижал к себе картавого, а тому только это и надо было. Он опять медленно втёрся в доверие, устраиваясь поудобнее в непонятных объятиях.       Дождь медленно, робко забарабанил по крыше, Ларина прижали к себе немного сильнее, критик не двигался, прикрыв глаза, так что ресницы вздрагивали. Хмурые тени медленно ползали по стенам, руку Дмитрия больно сжали, но санитар и не думал, чтобы двигаться, ответить или наоборот отстраниться, уйти.       С первой вспышкой пришёл и первый страх, критик сразу почувствовал, как оппонент задрожал, как пульс вечного врага участился. Ларин широко оскалился, но Юре не было дела до его эмоций, выражения лица. Он боялся за себя, при этом осознание своего безумия больно резало по горлу, оставляя во рту кислый осадок. Его мысли уже не были такими логичными, адреналин зашкаливал уже в течении часа, память сократилась до «рыбки», перед глазами стояли яркие сюрреалистичные картинки. Реальность была какой-то яркой, действия — быстрыми и смазанными. Мозг работал с малой точностью, но скорости полёта мысли комика можно было позавидовать. При этом Дмитрий спокойно нежился в чужих, преданных ему до смерти объятьях.       Растоптал, унизил, уничтожил личность. А ему этого не хватило. Горло сжимало от эйфории, победа светилась в каре-зелёных глазах. Так критик не играл никогда. Конечно, с Борисом всё кончилось плачевно, Ларину не хотелось повторять плохую концовку, хотелось не обыгрывать весь этот бред опять. Слишком велик был опыт косвенного убийцы, так сказать. Пора было что-то менять.       Волосы Дмитрия кто-то мягко трогал, иногда Ларин даже вздрагивал, поражённый лёгкостью этих прикосновений. Критик обернулся, почти сталкиваясь лоб в лоб с бледным лицом. Дима наклонил голову набок, приподнял одну бровь, легко играясь со страхом Юры. — Ты ведь не уйдёшь? — Могу и уйти, — со слабой, наигранной улыбкой ответил Ларин, пытаясь отстраниться. Но его плечи сильно сжали, не давая вырваться. Он засмеялся. — Думаешь, я не смогу уйти? А, Мальчик-Который-Боится-Грозы? Думаешь, мне есть хоть какое-то дело до твоего страха? — Хованский опустил взгляд, ответ он знал, — нет-нет, подними глаза. Я хочу видеть твои глаза, мразь, — Дмитрий просмаковал любимое ругательство, одним пальцем поднимая голову Юры на свою уровень, за подбородок. Он приблизил его лицо к своему, ловя на щеке спёртое дыхание, Юрий нервничал. Ларин, если честно, тоже.       Критик немного привстал, чувствуя на халате цепкую хватку, но уходить он явно не собирался. Лишь потянул Хованского за собой, но стоя на коленях, Ларин всё равно был выше. Лица уже давно находились в необычной для их отношений близости, поцелуй, случайный или спровоцированный должен был «случиться». Дима сжал чужие руки на своих плечах, горло обжигало, в животе, казалось, скрутило все органы. Одновременно тошнило, так же одновременно Ларин чувствовал повышение адреналина, эндорфина, серотонина, всего, чего только знал, чёрт подери.       Поцелуй был странным, долгим, слишком глубоким и пуганным, губы обоих слишком дрожали. Ларин оттолкнул Юру первым, хотя первым и начал этот бред, готовый перерасти во что-то большее, что Хованскому уж точно не понравится.       А жертва была всегда всего лишь жертвой. Голодный оскал критика подтверждал это, мужчина облизнулся, ловко проводя кончиком языка по губам. Совершенно непохожий на себя, Комик, Критик, Новатор. К чёрту его шаблонность, сегодня все маски должны слететь.       А Юрий сопротивлялся. Так смешно вжимался в стену, быстро бегал глазами по помещению, иногда его губы дёргались, словно он хотел либо убежать, либо отпустить «напоследок» какую-нибудь шутеечку. И это было бы в его стиле. Или вначале шутку, а потом убежать… Много вариантов, но в случае с Лариным ни один бы не сработал. — Так, Ларин, дыши глубже, ничего не делай… — Хованский, понадеявшись на себя, попытался говорить спокойным голосом, явно считая себя нормальным, а Дмитрия безумным. На это Ларин засмеялся, кивая куда-то назад, на окно. Юра прикусил язык.       Сейчас обстановка стала более спокойной, даже шепелявый как-то успокоился, что Дмитрию было не на руку. Мужчина приблизился к Юре, по факту, стоя на коленях над ним, в то время, как Юра прижимался к подушке и стене, стараясь сократить их прикосновения, привести их к минимуму. Для Ларина всё было очевидно, он слишком ненавидел своего врага, чтобы делать это мягко. Или вообще ничего не делать.       Пальцы коснулись пуговиц больничной рубашки, Дмитрия попытались пнуть, толкнуть, но его ловкость и положение не дали этого сделать. Критик каким-то чудным образом уворачивался, иногда закатывая глаза, смеясь над бесплодными попытками. Стянув с Юры рубашку, Ларин уселся рядом, беря руку Юры в свою, внимательно рассматривая пальцы и немного выступающие вены. — У тебя красивые пальцы. Тонкие. Никогда не видел ни у кого таких. Странно, — критик отвёл взгляд, чувствуя слабое дрожание оппонента, - нет, ничего не придумывай, не надумывай себе. Это просто комплимент, ничего более, — слова Ларина так легко и одновременно резали своей абсурдностью, поражали новоиспечённого психа бредом.       Во время новой, оглушительной вспышки грозы шепелявый к своему ужасу вздрогнул, прижимаясь к Дмитрию и обнимая того за талию. Ларин лишь вдохнул, покачав головой. Он ещё не знал, жалко ли ему Юрия. Не знал, напишет ли заявление о том, что пациент здоров. Не знал, что делать, если реальность раскроется. Просто ничего не знал, блять.       Критик сбросил халат, отстранился и встал, расстёгивая рубашку, с аккуратностью врача, а не санитара складывая одежду на прикроватный столик. — Зачем, блять? Ларин, зачем? — Дима пожал плечами, даже не улыбаясь. Ему надо было. Это стало бы расплатой Юры за унижение, вражду, всю ту агрессию, которая выплеснулась на Ларина в один момент. К чёрту, к чёрту причины и предпосылки. Просто хотел.