Покажи мне снег

Деревянный пол поскрипывал, когда мама переступала с ноги на ногу, продолжая заплетать мои волосы. Её крепкие, но при этом удивительно нежные руки проходились от висков до затылка, собирая тонкие пряди в хитрое плетение. В те дни, когда мне предстояло встретиться с учителем, она всегда причёсывала меня особенно тщательно. — Твои волосы похожи на снег. А вот эту фразу я слышала каждый раз. Я могла бы, наверное, и сама это сделать. Но как-то не доводилось попытаться: ей нравилось ухаживать за мной, и вряд ли дело было в чем-то кроме того, что она моя мама. По крайней мере, мне хотелось так думать, в излишнем сострадании я не нуждалась. И в любом случае, как бы я ни хорохорилась, я очень любила эти наши с ней минуты наедине. Дверь тихонько скрипнула, это, должно быть, отец. — Пришёл. Это про моего сопровождающего. Опять же, я бы могла дойти и сама, как будто за столько лет не выучила дорогу по усыпанным гравием нешироким улочкам. Но если мой наставник, как он себя называл, не приходил сам, он обязательно присылал кого-то из своих орков, чтобы проводили меня. Нет, конечно, он не думал, что я променяю наши беседы на что-то поинтереснее. И даже не потому, что не было у меня ничего интереснее, а просто потому, что он считал, что так нужно делать. Я никогда не пыталась выяснить, почему и зачем, это мало меня волновало. Нужно провожать — пусть провожают, мне ведь не жалко. Да и с орками, пусть не со всеми, тоже бывает интересно, они многое видели. Я дотронулась до косы, туго сплетённой руками моей матушки, ни одна волосинка не выбивалась. С её помощью, так же не особо мне необходимой, я спустилась вниз. Протянутую руку орка я нашла сама, прислушиваясь к его громкому дыханию. Это Гришнак, я узнала его по длинному шраму на руке, выделявшемуся среди прочих. Значит, пойдём к большому дому в тишине: Гришнак не меньше моего любит помолчать. Иногда мне хотелось узнать, о чём он думал. Может быть, ему тоже хотелось увидеть снег, которого здесь никогда не бывало. Отец побаивался орков, он никогда не говорил этого вслух, но я чувствовала это — по его меняющемуся в их присутствии голосу, по тому, как нервно он порой барабанил пальцами или притоптывал ногой. Этого я не понимала. Я много чего не понимала. Орки были немногословны, сдержанны, но никакой опасности от них не исходило. Мне оставалось лишь догадываться, насколько же они некрасивы, может быть, именно их вид заставлял родителей бояться. Мои воспоминания оставались с детства, когда Гурц, самый общительный из тех орков, с кем я была знакома, разрешал мне "посмотреть" на него. Я помнила жесткую, шершавую кожу лица и рук, покрытую бесконечными шрамами, большой кривой нос, небольшие глаза, уши, показавшиеся мне слишком необычными. Ни бровей, ни ресниц, никакой растительности. У отца её было много: усы, борода чуть ли не до пояса, длинные волосы на голове, даже спина волосатая. У мамы были бачки, жесткие волосы на голове. Может быть, из-за этого я не так, как они, относилась к оркам: я чувствовала что-то общее между нами. Волосы у меня всегда были только на голове, похожие на снег, если верить словам матушки. Я верила, самой мне видеть тот снег не доводилось, да и вряд ли посчастливится. Я знала, что он белый и холодный. Но не могла и представить. Я знала траву, знала землю, цветы, камни, воду, что угодно. Я научилась "смотреть" и видеть. Но вот снег... Здесь его не бывало, мой наставник постарался, так они говорили мне. Как и над многим другим, впрочем, ради нашего блага. Чтобы нам легко и удобно жилось. Жилось в самом деле здорово. Среди орков и харадцев частенько ходили пересуды о том, каким был Мордор когда-то. Безжизненной огненной пустыней, говорили одни, другие описывали страну одной руганью. Кто-то говорил, что порой земля трескалась и по трещинам тек жидкий огонь, кто-то рассказывал о невозможной засухе и убийственной жаре. Всё это было далеко от меня настолько же, насколько эльфийская принцесса далека от трудяги-гнома. Мне была доступна ничтожно малая часть для узнавания, но и этого хватало, чтобы понять, что даже если Мордор и был когда-то таким, то господин, как называли его другие, исправил это с лихвой. В безжизненной огненной пустыне я бы не слышала ленивого шелеста листвы от едва уловимого дуновения ветра, не чувствовала бы разливающиеся в воздухе ароматы садовых цветов. Оттого я, наверное, так любила эти регулярные вечерние "прогулки", именно оттого, что могла настроиться на наши беседы, разыгрывая в своем богатом воображении представления того, как было здесь раньше и чувствовать прямо противоположное. И, конечно же, я не могла не испытывать благодарности к своему учителю. Его родители тоже побаивались. Они были добры, всегда вежливы и обходительны, покорны, как и я, но отчего-то я чувствовала страх. Едва уловимый, наверное, они даже умудрялись не показывать его своим видом, но я могла заметить, как менялось при нём поведение моих близких. Я не боялась ни его, ни орков, ни людей. К чему? Разве же они могут сделать мне что-то плохое? Я знала, что они участвовали в каких-то войнах, некоторые даже убивали других. Но ведь они делали это ради добра, ради того, чтобы изгнать зло из мира. Так говорил мне мой наставник. — Всё, девочка, — Гришнак остановился, и я вместе с ним. Пришли. Я вновь задумалась о своих мыслях и о том, что могло происходить в мыслях орка, пока мы неторопливо шли сюда. Я знала, что этот дом самый большой из всех, что стоят в округе. В нём тишина, но не зловещая, не такая, которая висит над горами перед грозой. Она спокойная, мирная. Добрая. Мой наставник ждал меня в дверях. Все прочие называли его господином. Меня он всегда просил звать его по имени — Саурон. — Здравстуй, Элурра. Точно так же, только он называл меня полным именем. — Доброе утро, — ответила я. Утро и вправду было добрым. Солнце приятно пригревало лицо, не пекло, только грело. В воздухе повис аромат свежескошенной травы. Я вошла в дом вслед за мужчиной, уже без помощи провожатого. Здесь я чувствовала себя едва ли не увереннее, чем в доме родителей. Здесь не нужно было вспоминать, где может раздражающе скрипнуть половица или угадывать, переставила ли что-то мама. За много лет дом не постарел и не изменился совершенно. Я проходила по комнатам вслед за Сауроном, касаясь руками полированного деревянного стола, большой вазы, картины на стене. От всего этого веяло чем-то прохладным, медленным и тягучим. Чем-то похожим на мою жизнь, может быть. Он подвинул плетеное кресло ближе ко мне. Сев в него, я продолжила глядеть в темноту, сложив руки на коленях. Услышала тихий скрип, он тоже сел. — Ты думала о нашем прошлом разговоре? Его голос не похож ни на один другой. Его хочется слушать бесконечно, он завораживает, заставляет желать, чтобы он говорил ещё. С самого раннего детства я любила слушать его. Казалось, что я знала этот голос ещё до того, может быть, в прошлой жизни, словно он всегда сопровождал меня. Как выглядел его обладатель, я не могла представить. Мама говорила, что он красив даже на её гномий вкус. Он ждал ответа, и мне пришлось прервать поток своих размышлений. Кивнула и, осторожно подбирая слова, пытаясь подражать его речи, заговорила: — Вы задали мне вопрос. Но я не смогла найти ответа на него. — Повтори вопрос, — попросил Саурон. Он никогда не требовал, не приказывал мне, что порой проскальзывало в его тоне, когда он говорил с другими. Меня он только просил. — Если за зло нужно платить добром, то чем тогда платить за добро, — покорно отозвалась я. — И ты не смогла ответить даже сама себе? — У меня появилось слишком много противоречий. Если кому-то причиняют зло, постоянно, безостановочно, и он будет отплачивать добром, то что останется у него для того, кто сделает для него добро? А если он будет отвечать лишь злом, то не сможет сохранить добро для расплаты. Вы слишком озадачили меня. Я услышала его короткий смешок. Кто-то другой и не заметил бы, но это единственное, что мне оставалось — складывать всё из таких мелочей. Удивилась ли я? Вряд ли. Я, наверное, проводила с ним больше времени, чем кто-либо другой. И смела полагать, что знаю его лучше других. — Единственно главное, что тебе необходимо усвоить, — продолжил мужчина вкрадчиво, с едва уловимой в интонации сталью, — так это то, что невозможно делить добро и зло на то, как делят их другие. По их мнению существует безусловное, бескорыстное добро, а всё, за что приходится расплачиваться — так или иначе рискует стать злом в их умах. Кто-то может заверять тебя, что я творю зло, что твои родители творят зло или же ты сама. Но ведь насколько же это нестабильные понятия! Как ты считаешь, убийство это зло? Замявшись на секунду, я кивнула. Он продолжил: — Но если это убийство того, кто творил зло, что же тогда? Я не знала, что ответить. С одной стороны, на языке вертелись банальные фразы о том, что такое убийство злом не было бы, это бы наоборот, изгнало часть того зла из мира. С другой... С другой — любое убийство не может быть добром. Тогда что же оставалось? Мой наставник совершенно точно понял моё смятение: — Вот видишь. Невозможно делить эти понятия так, как требует того общество. Любое твоё деяние может оказаться для них равно как добром, так и злом. Существа, населяющие наш с тобой мир, не всегда зрячи. Ты не видишь высоких гор, чистых рек и зелёных пастбищ. Не видишь пасущихся на этих пастбищах стад. Не видишь изобилия рыбы и дичи. Но твои глаза открыты — ты понимаешь, что значит благо. Они — нет. Поэтому они ропщут, не ведая, сколь неблагодарны. Ему пришлось сделать паузу, чтобы дать мне время на размышления. Однако, недостаточную. — Так вот, подумай. Многие считают мои деяния злом. Однако же ты знаешь, что я лишь силюсь привнести порядок в наш мир, чтобы каждый мог жить так, как он того заслуживает. Об этом я уже рассказывал тебе не один раз. Ещё одна пауза, он дождался моего кивка: — Так куда по-твоему, отнести то, что я делаю, требуя взамен лишь покорности? — я услышала, как он подался ближе ко мне. — Подумай об этом, представляя, что все вокруг твердят, что это лишь сплошное зло и беспочвенное желание власти. Вновь откинувшись на спинку своего кресла, он сообщил мне, что на сегодня мы закончили. Я попрощалась с ним; мой наставник попросил меня приходить через пару дней, сказал, что у него будет для меня кое-что интересное. За дверью его дома я снова взялась за руку своего спутника, и он так же молчаливо повёл меня в дом родителей. Под ногами тихонько шуршал гравий. Может быть, именно в этом и состоял замысел Саурона, в такой жизни для всех, размеренной, в которую вряд ли сможет ворваться что-то, и такая жизнь не могла не нравиться. Единственное, что не давало мне покоя среди всей этой степенности и предсказуемости — то, что мне всё-таки очень хотелось увидеть снег, на который похожи мои волосы.