Покажи мне снег

Дни, как сегодняшний, мне нравились особенно. С возрастом мама становилась всё молчаливее, будто что-то давило на неё, сгибая с каждым днём всё сильнее, словно непосильная ноша пригибала к земле нёсшего её, мешая сделать каждый новый шаг. Но иногда она будто стряхивала с себя эту грустную тягость и становилась такой, как когда-то давно: улыбчивой, почти весёлой. Притопывала, напевая, пока готовила. И, как в детстве, давала мне первой попробовать крошечный кусочек, который на самом деле был чем-то гигантским, чем-то, добавляющим красок в нашу жизнь. В такие вечера мы сидели все вместе за столом и ели наше с папой любимое рагу. В их с мамой голосах слышалась неподдельная нежность друг к другу, ко мне. Отец рассказывал истории из своей молодости, далекой, той, где он ещё не был знаком с матушкой. Мы смеялись, шутили, говорили. И в этот вечер даже мой запланированный поход к учителю не омрачал их настроение. К счастью или нет, Саурона мало интересовали такие мелочи, как моя нестираемая улыбка. Сегодня он не задавал своих вопросов, сегодня он говорил. Мне было трудно сосредоточиться после отличного вечера с родителями, в опустошённой голове витал аромат рагу. Пришлось мысленно встряхнуться, чтобы взять себя в руки и вслушаться, вникнуть в то, что говорил мой наставник: — ...и тогда, согласись, довольно легко становится вывести, что этим абсолютно далёким от совершенства существам необходим творец, который, пусть даже при помощи банальной генетики, способен будет сотворить из пороков этого мира идеал. Ты понимаешь, к чему я веду, Элурра? Мне сложно собраться с мыслями, я ответила ему скорее на автомате то, что он хотел услышать, чем в самом деле вникая и понимая. Ответила, что он, должно быть, ведёт к тому, что несовершенные создания, как он их называет, будут препятствовать развитию лучшего мира своей неспособностью жить по заслугам, постоянно желая большего, слишком многого; неспособностью подчиняться порядку. Именно поэтому они являются пороками этого мира, именно поэтому миру необходим творец, о котором он говорит. Именно тому, кто творит такой мир, должно населять его и наделять его своими понятиями добра и зла. Случайно угадав и услышав удовлетворенное хмыканье, я вновь не удержалась, переносясь в мыслях домой, к маме и её рагу. Наверное, кто-то другой на моём месте задавал бы много вопросов. Почему нас, гномов здесь так мало. Или почему, может быть, другие с нами не общались. Чем старше я становилась, тем больше меня волновали подобные вещи, но когда живёшь и вокруг изо дня в день одно и то же, сложно представить, что может быть что-то другое. Так и я. Своих вопросов я не озвучивала, лишь задумывалась изредка, оставаясь наедине с собой. Пожалуй, даже слишком редко. Но тогда это было ни к чему. Мне казалось, что если есть у меня вот такой небольшой мирок, в котором комфортно и спокойно, который становится только лучше, то чем я могла быть недовольна? Разве что тем, что случилось несколько дней спустя после нашей последней беседы с моим наставником. Он пришёл в тот вечер сам, не посылая за мной, чтобы принять в своём доме. Вернее, сначала пришёл Гурц. Я в это время сидела на заднем дворе и "разглядывала" книгу, одну из немногих, которые Саурон велел сделать специально для меня. Я могла видеть изображения в ней, ощупывая страницы руками. Чтобы получить такое сокровище, мне долго пришлось жаловаться наставнику на то, как я хотела бы увидеть, как выглядят горы, озёра, просто мир. Потому что слушать рассказы о них это совсем не то, что видеть самой, хотя бы так — пальцами. Руки немного ныли после того, как я целый день провела в гончарной вместе с отцом. Такие дни я тоже любила: матушка не позволяла мне наведываться туда и помогать папе каждый день, как мне бы хотелось. Беседы с наставником оставляли и того меньше возможностей. Но я страстно любила бегать туда, когда находилось время: отец учил меня работать на гончарном круге. Сам он занимался большими тарами: глиняными бочонками, огромными горшками. Меня же обучил делать мелкую посуду. Мне нравился запах там, в мастерской, запах глины и краски, жар от большой печи. Мне нравилось работать руками. Орк предупредил о том, что господин желает меня видеть и в скором времени посетит наш дом. Родители кинулись в разные стороны: отец — приводить в порядок дом, мать — меня. Как будто Саурона интересовал такой порядок. Мои подозрения о том, что из-за чего-то родители боятся его, только укреплялись, интерес нарастал, но спросить хоть что-то я по-прежнему не решалась. — Я не успела найти ответа на ваш вопрос, — я склонила голову, подразумевая таким жестом, что мне совестно. Если бы могла, наверное, уставилась бы в пол. Но уставиться в пол я не могла, как вообще уставиться куда-либо. Он знал о том, что это, пожалуй, беспокоит меня сильнее всего, наверное, что это вообще единственное, что заставляет меня действительно переживать. Я всегда отчего-то думала, что он каким-то образом умеет читать мысли. Хотя, вряд ли это было правдой. — Сегодня я пришёл не за беседой, — мягко отозвался мужчина. — Я бы хотел, чтобы ты помогла мне кое в чём. Я верила ему беззаветно, ну разве же мог он сделать мне что-то плохое, пусть даже просто обидеть? Нет, подобного невозможно было и вообразить. Ни к чему было ждать долгие года, воспитывая меня покорной и принимающей слова Саурона за истину. После бесчисленных бесед, убедив меня в том, что ко всем выводам я приходила сама, конечно же, я была готова помочь ему в чём угодно, в меру своих возможностей. Если бы я хорошенько задумалась, может быть, меня насторожило, что от слепой гномки много не получишь. Но я не задумалась. Когда он попросил меня вытянуть руку, я просто сделала это. По указательному пальцу скользнул прохладный металл, и мне пришлось зажмуриться — впервые в жизни. Из моей вечной тьмы меня выдернуло, закружило, заставляя хвататься за голову и что-то ещё. Я не могла поверить в это, но я видела. После многих лет, родившись слепой, я видела что-то, кроме бесконечной темноты. С моими мечтами это не имело ничего общего — я всегда думала, что если такое станет возможным, то я буду наслаждаться сразу же, разглядывая всё, что попадётся. На деле мне хотелось прекратить это хоть как-то. Изнутри головы давило, я видела смазанное серое пятно, с трудом различая стены... Кажется, это были стены. И какая-то мебель, наверное. Всё это плыло, размазывалось о неготовый к подобному потрясению разум, мне удалось ухватиться взглядом за пятно, светлое, будто светящееся, оно было на расстоянии вытянутой руки. — Что ты чувствуешь? — тщательно скрывая озабоченность и любопытство, спросило пятно. Я узнала голос Саурона. — Я вижу, — ответила я единственно возможное. — Что именно? — он не отставал, не давал мне перевести дыхание. Мне пришлось приложить усилие, чтобы вновь оторвать взгляд от него и сфокусироваться на чем-то. Всё равно не получалось. И я вновь сказала правду. — Всё. Но как-то... Размазанно. Мой наставник усмехнулся. Разрешил снять кольцо, если я хочу. Но я не хотела. Я хотела понять, почему светлое пятно, которое я вижу вместо него, будто утыкано в хаотичном порядке тёмными. Ему я этого говорить не стала, хотя, наверное, должна была сказать. Но именно тогда мне впервые пришло в голову, что, может быть, сейчас самое время начать делать то, что кажется правильным мне. Задавать вопросы и настораживаться было уже поздно, а недоговаривать я вполне могла. Знал ли он, что я вижу? Вряд ли, очень вряд ли. Тогда бы он спросил, как мне нравится зрелище, а не спрашивал, что я чувствую. Я пыталась оглядеться, но видела всё равно плохо, в голове начинало неприятно стучать. — Ты можешь оставить это кольцо себе... Пока что. Позже я заберу его. Пока можешь наслаждаться, — великодушно позволил Саурон. Я поблагодарила его, продолжая разглядывать пятно вместо него. Я не понимала, он ли это в самом деле или это кольцо, что он надел на мой палец, показывает мне так. Всё ещё вертясь среди серого вихря, я дождалась его ухода, держа себя в руках и вежливо — как всегда — прощаясь. И нашла маму. Почему-то мне было необходимо срочнее срочного увидеть и её. Вместо неё тоже было пятно. Светлое, не такое светлое, каким оказался мой наставник, казалось, что когда-то оно могло быть таким. Но сейчас оно будто поблекло, посерело от времени. Кольцо я, увидев мать, сняла: сил терпеть этот размазанный водоворот больше не было. — Что это за украшение? — поинтересовалась матушка. — Саурон дал мне его, — ответила я негромко, а затем с нажимом: — Мама, я видела. Наверное, она схватилась за сердце. Под её весом жалобно скрипнул стул. Она всегда была сдержанна, но сейчас я слышала, как, тяжело дыша, она начала тихонько перечислять все проклятия и благословления одновременно. Отец побежал за водой, он предлагал ей попить, брызгал на неё, но она продолжала бормотать. Неужели это такое страшное событие — слепая дочь увидела? Но я и сама не могла радоваться произошедшему. Эти пятна не выходили из головы, пока я рассказывала родителям, как всё было. Они перебивали, задавали вопросы, я отвечала бездумно, продолжая размышлять, почему я видела именно так, мама выглядит совсем по-другому, она не бесформенное пятно. Только вечером, уже когда собиралась лечь в постель, я решилась вновь надеть кольцо. С трудом взяв себя в руки, когда мир вокруг меня ещё раз обрел смазанные очертания, выныривая из темноты, я с закрытыми глазами подошла к зеркалу. Открыла. Пятно напротив меня светилось ярко, и в нём не было ничего чёрного или серого. Наверное, я бы решилась рассказать Саурону и спросить его. Наверное, он рассказал бы мне, что это просто такое странное действие, он бы придумал что-то. Но я не успела. Если бы я задавала свои вопросы вовремя, я бы продолжала, возможно, жить, как и всегда, и не ехала бы сейчас в неизвестность с незнакомцами. Но высшие силы решили, что для одного вечера потрясений недостаточно. Отец робко постучал в дверь моей спальни, когда я уже задремала. Он попросил меня спуститься вниз, путался в словах, стоя всё там же, за дверью, сыпал отрывистыми фразами, что это уже слишком, что они в чем-то все виноваты, что меня нужно спасать. Полусонная, уставшая я послушно накинула халат и спустилась вниз. Кроме родителей в кухне был кто-то ещё. Когда он заговорил, я узнала Гамила — своего сородича, гнома, хорошего друга родителей. Впрочем, все мы были друзьями: не так много гномов было вокруг, чтобы не иметь среди них друзей. Но сначала говорила мама. Голос я не узнавала — страдающий, извиняющийся. — Лурра, дочка. Ты должна знать кое-что. Я приготовилась услышать что-то вроде того, что мы все — остатки древнейшего рода, а я принцесса и мне в наследство досталось огромное королевство на севере, где всегда идёт снег. Нет, конечно, я была уже довольно взрослой, чтобы не верить в подобные сказки. Но помимо доброты и честности, которые взращивали во мне родители, помимо покорности, которую воспитывал во мне Саурон, я успела за свою недлинную жизнь обзавестись бесконечными мечтами и верой в неожиданные чудеса. И конечно же, таких чудес, которых я ждала, не бывает. Но то, что рассказали мне родители, поддерживая речь друг друга, когда один сбивался, оказалось ещё хуже, чем если бы они сказали, что я не гном, а гоблин, и меня удочерили. Выстраивая свои логические цепочки, я считала, что мы живём здесь, потому что Саурон позволил нам пользоваться благами своей страны, что нас так мало, потому что мы избранные. Я придумывала себе множество интересных вариантов, и ни один из них не вписывался в реальность. А реальность била под рёбра, заставляя дыхание сбиваться. Они говорили и говорили, а я не могла поверить. В то, что когда меня ещё не было, когда матушка только ждала меня, в самом начале срока, Саурон перехватил торговый обоз, на котором они добирались в Эребор после того, как король Торин отвоевал своё королевство у дракона. Эту историю я знала плохо, она не казалась мне слишком интересной, рассказы о войнах и сражениях я вообще не особо любила. Родители говорили дальше. Мой наставник буквально похитил их и других наших сородичей, устроив им поселение здесь, в Мордоре. Мои мысли путались так же, как слова родителей. Они сбивчиво объясняли, что он хотел сделать из меня подобие орков, которых создал изначально сам, он хотел с моей помощью вывести расу идеальных гномов, но что-то пошло не так, он был недоволен, когда я родилась слабой и искалеченной. Я знала, что я не такая крепкая, как другие гномы, что отличаюсь от них даже внешне слишком сильно. Но я и подумать не могла... Саурон, мой учитель, тот, кто так много делал для меня! Когда матушка засопела, глотая слёзы, отец тоже замолчал, их речь подхватил Гамил: — Вечером господин Саурон почтил мой дом. То, что он сказал мне, привело меня в дом ваш, уж прости, что дёрнул тебя из кровати, Лурра. Я повернулась на звук его голоса, пытаясь отвлечься, отогнать то, что услышала только что. Я не хотела в это верить, не могла. — Он сказал, чтобы я готовился принимать молодую невесту из наших. Уж, думаю, не надо уточнять, что в молодые невесты из наших только ты годишься. Меня передёрнуло. Я даже попросила его повторить сказанное. Саурон никогда даже намёка не давал на это, я подумать не могла, я вообще не думала о том, что однажды надо будет выходить замуж и без этого! Меня. Замуж. За кого?! Пусть сильный, когда-то красивый, один из лучших, но Гамил годился мне в деды, он был гораздо старше даже моего отца! Какая невеста? Неужели это всё-таки правда, неужели для Саурона я лишь овечка, которую нужно скрещивать с кем-то, чтобы получить желаемое? Вывести с моей помощью новую расу, тот самый идеал, которого он так страстно желал... Пусть с помощью генетики, так он говорил. Эти слова больно били изнутри головы. Я вспоминала пятно, которое увидела вместо своего наставника. Свет, изрытый тёмными пятнами. В одно мгновение картинка сложилась сама собой, все наши беседы о понятиях добра и зла вынырнули из глубин моего сознания, добивая меня. Мне стало плохо почти физически, я страдала теперь не меньше родителей, несущих такую вину. План у них уже был готов — я должна была бежать. Я и сама не хотела оставаться в этом утопающем во лжи месте. Ложь во имя добра, убийство во имя мира... Какая чушь, он столько говорил мне о том, что я сама должна складывать свои понятия об этом, но только продолжал вкладывать в мою глупую, наивную голову то, что хотел. Мне было всё равно куда, мне даже было плевать, что далеко я вряд ли смогу уйти, не имея возможности видеть. Они решали, куда и как мне добираться, я думала только о том, как больно сознавать, что вся моя жизнь — обман. Пока родители и Гамил спорили между собой, я вертела кольцо на веревке, что завязала на шее. Зачем-то надела его вновь, в этот раз сфокусироваться оказалось проще. Три тусклых пятна, но никаких червоточин на них я не видела. Сейчас мне больше всего хотелось исчезнуть, раствориться, я думала о том, что хорошо, наверное, быть тупой деревяшкой, хоть столом. Со столом ничего подобного произойти не могло. Они спорили, а я думала о столе. В какой-то момент я услышала мамин вскрик: — Лурра! Куда она делась?! Я смотрела на неё изнутри чего-то. Я видела её всё тем же пятном, но очертания, и её самой и комнаты вокруг, стали самую малость чётче и перестали бесконечно вертеться. Чтобы снять кольцо, пришлось приложить усилие. — Лурра?.. В её голосе я слышала ужас. Она сказала, что только что меня не было, а в следующий момент я как по волшебству появилась на том же стуле, где сидела. Но я ведь никуда не уходила. Всё это не укладывалось в моей голове, совсем, совсем никак не укладывалось. Для моего маленького мира, у которого внезапно лопнули границы, изливая изнутри потоки грязи, это было слишком. Наверное, если бы всё это случилось днём, я бы не решилась. У меня бы не вышло. Да просто не было бы этого всего. Если бы родители не решили, что действовать нужно немедленно. И ночь дала мне большую фору. Я плохо соображала, когда меня переодевали, когда рассказывали, как и куда мне двигаться. Хорошо я запомнила только сказанные, наверное, тысячу раз слова "Эребор, твоя тётушка Уна. Эребор, твоя тётушкаУна". Я не осознавала, что покидаю родителей, что бегу, словно пленница, я не могла поверить в то, что я пленница, что я лишь подопытный зверёк. Я не хотела в это верить. Они быстрее меня поняли, что кольцо может делать меня невидимой для посторонних глаз, оставалось непонятным лишь то, насколько подвластна будет такая невидимость моему наставнику. Называть его так язык теперь тоже почти не поворачивался. Все его учения оказались ложью? В это верить я хотела ещё меньше. Всё ещё не привыкшая к мельтешению серых образов перед глазами, изнурённая и потерянная, три дня шагала я к огромным вратам, прерываясь всего несколько раз на краткое время. Саурон считал меня чем-то важным и одновременно ничем, вещью, инструментом для своих планов. Значит, я и буду ничем. Не видным и не слышным. Ветерком на равнине, клочком утреннего тумана, дорожной пылью. Добраться до врат было куда сложнее, чем выскользнуть наружу. Тролли дремали на солнце, раскатисто храпели и пахли. Орки-часовые вяло переругивались с харадским купцом, неверно заполнившим документы, их сменщики гремели стаканчиком с костями и дымили крепким табаком. Я влезла под полог высокой крытой кибитки, затолкалась в самый угол и прикрыла глаза, погружаясь в такую привычную темноту. Тяжело гудели натоптанные ступни, пахло пролитым розовым маслом и чесноком. Мне в бок упирался край обтянутого кожей сундука, я вздохнула и стала думать о том, как во мне, такой пустой и гулкой внутри, покоятся переложенные соломой глазированные миски и кувшинчики. Скрипнув, кибитка тронулась с места, мерно покачиваясь и увлекая меня в приятную дремоту. Выспавшись и отдохнув в пути, я тихонько соскочила в теплый летний вечер на развилке дорог и вместе с поднятой ветром сухой травой побрела на север. И, сидя на следующий день на одной из трясущихся телег торгового обоза, который подобрал меня, слепую и, может быть, не внушающую доверия, я всё равно продолжала верить в то, что случится какое-то чудо, которое исправит всё это. Что именно, я старалась не думать. Мне просто хотелось, чтобы этого не было. И чтобы меня не успели нагнать. Родители говорили, что, возможно, они жертвуют собой, когда я отказывалась бежать. Я теребила кольцо, которое продолжало висеть на моей шее, и убеждала себя в том, что это правда, что это уже случилось, что всё, во что я верила, разрушено и больше не вернётся. Теперь мне и правда нужно было самой, своими силами выстраивать для себя понятия добра и зла.